← Назад к обзору

Боль

Стеклянный блеск пустоты

Дни слились в одну серую, вязкую массу, пропитанную запахом антисептиков и страха. Олежа больше не ходил в университет. Он вообще почти не выходил из комнаты Антона, превратившись в бледную тень самого себя. Каждое утро начиналось с панической атаки: ему казалось, что стоит ему открыть дверь, как он увидит на пороге Джона с включенной камерой телефона. Глумливый смех мучителей теперь звучал у него в голове постоянно, перекрывая даже голос Антона.

Антон делал всё, что было в его силах. Он приносил еду, которую Олежа почти не трогал, покупал успокоительные, которые не помогали, и бесконечно обещал, что всё наладится. Но Олежа видел, как осунулся сам Антон, как под его глазами залегли черные тени и как дрожали его руки, когда он пытался дозвониться до знакомых айтишников, чтобы те помогли «подчистить» облачные хранилища Джона.

Надежда умирала медленно и мучительно, пока не превратилась в холодное, острое осознание: выхода нет. Олежа чувствовал себя грязным пятном на жизни Антона. Он видел, как его присутствие разрушает единственного человека, который его любил.

В тот вечер Антон ненадолго ушел в магазин. Олежа сидел на полу в кухне, прислонившись спиной к холодному холодильнику. В его голове было странно тихо. Страх вдруг сменился ледяным спокойствием. Он посмотрел на свои руки — тонкие, бледные запястья с выступающими синими венами. Ему казалось, что под кожей течет не кровь, а та самая грязь, которую он так тщетно пытался смыть в душе после гаража.

Он медленно поднялся и подошел к кухонному столу. В подставке для ножей блеснула сталь. Большой, остро заточенный нож для мяса. Олежа взял его в руку, ощущая приятную тяжесть и холод металла.

– Это просто способ всё прекратить, – прошептал он сам себе. – Просто выпустить эту грязь наружу.

Он приставил лезвие к левому запястью. Кожа была такой тонкой. Один резкий рывок, и всё закончится. Не будет больше Джона, не будет видео, не будет этого невыносимого стыда, который выжигал его изнутри.

В этот момент входная дверь с грохотом распахнулась.

– Олежа, я купил те сочники, которые ты... – голос Антона оборвался на полуслове.

Пакет с продуктами выпал из его рук, по полу покатились яблоки. Антон в мгновение ока преодолел расстояние до кухни.

– Олежа, нет! – крикнул он, бросаясь вперед.

Олежа вздрогнул, его рука дернулась, оставляя неглубокую алую полосу на коже, но прежде чем он успел надавить сильнее, стальные пальцы Антона впились в его кисть.

– Отдай! Отдай его мне! – голос Антона сорвался на хрип.

– Нет! Пусти! – Олежа закричал, вцепляясь в рукоять ножа обеими руками. – Я больше не могу! Я не хочу так жить! Ты не понимаешь, Антон, я не могу больше дышать этим!

– Олежа, положи нож, мы что-нибудь придумаем! – Антон пытался разжать его пальцы, стараясь не порезаться самому и не дать Олеже нанести себе еще больший вред.

– Ничего ты не придумаешь! – Олежа бился в его руках, его лицо исказилось в гримасе неописуемого страдания. – Они всё равно это сделают! Они пришлют это моей маме, они выложат это везде! Я уже мертв, Антон! Я умер там, в том гараже!

С резким выдохом Антон всё-таки вырвал нож и отшвырнул его в дальний угол кухни. Металл со звоном ударился о кафель.

У Олега началась настоящая истерика. Он рухнул на колени, закрывая лицо руками, и завыл — страшно, надрывно, как раненый зверь.

– Верни его! – он начал бить кулаками по полу. – Верни мне нож! Я убью себя по-другому, слышишь? Я выпрыгну из окна, я наглотаюсь таблеток! Ты не сможешь следить за мной вечно!

Антон тяжело дышал, глядя на бьющегося в конвульсиях друга. Его сердце разрывалось от боли и бессилия. Он видел, что Олежа окончательно сломался, что его разум не выдержал давления.

– Олежа, посмотри на меня, – Антон попытался поднять его, но тот лишь сильнее забился, пытаясь вырваться.

– Не трогай меня! Я грязный! Ты не должен меня касаться! – Олежа кричал, срывая голос, его глаза были расширены от безумия. – Дай мне уйти! Пожалуйста, Антон, если ты меня любишь, дай мне просто уйти!

Антон понял, что слова больше не действуют. Олежа был в состоянии аффекта, он не слышал и не понимал ничего. Нужно было как-то прервать этот поток безумия, вырвать его из этой петли самоуничтожения.

Антон резко схватил Олежу за воротник футболки, притягивая к себе, и, не давая опомниться, грубо, отчаянно впился в его губы поцелуем.

Олежа замер. Его крик захлебнулся, он на мгновение перестал дышать. Это не было похоже на те прикосновения в гараже — в этом поцелуе было столько боли, защиты и горькой, нерастраченной нежности, что Олежа на секунду потерял ориентацию в пространстве. Его тело обмякло, сопротивление исчезло, сменившись тихими, судорожными всхлипами.

Антон отстранился лишь на сантиметр, тяжело дыша ему в губы.

– Слушай меня, – прошептал он, удерживая лицо Олега в своих ладонях. – Ты не уйдешь. Я тебе не позволю. Ты слышишь? Ты живой, и ты будешь жить.

– Я... я не могу... – Олежа задыхался, слезы застилали ему зрение.

– Можешь. Со мной — можешь.

Антон понимал, что этот поцелуй лишь временная передышка. Олежа был нестабилен. Стоило Антону отвернуться, и тот снова найдет способ причинить себе вред. Решение пришло мгновенно, хотя оно и казалось жестоким.

– Прости меня, Олежа, – тихо сказал Антон.

Он подхватил его под мышки и потащил в сторону ванной комнаты. Олежа был слишком слаб, чтобы сопротивляться по-настоящему.

– Что... что ты делаешь? – пробормотал он, когда Антон усадил его на пол рядом с массивной чугунной трубой отопления.

Антон молча достал из кармана куртки, которую так и не снял, старые велосипедные противоугонные тросы — он купил их пару дней назад, подсознательно чувствуя, что такой момент может настать.

– Антон, нет! Пожалуйста, не надо! – Олежа в ужасе уставился на свои запястья, которые Антон начал пристегивать к трубе.

– Это для твоего же блага, – голос Антона дрожал, но руки действовали уверенно. – Ты сейчас не в себе. Ты хочешь убить человека, которого я люблю. Я не дам тебе этого сделать.

– Ты запираешь меня, как зверя! – Олежа снова начал дергаться, металл троса больно впился в кожу. – Ты такой же, как они!

Антон замер, словно его ударили под дых. Он посмотрел на Олежу — взъерошенного, заплаканного, со следами крови на запястье.

– Нет, Олежа. Они хотели тебя разрушить. А я хочу тебя сохранить. Даже если ты будешь меня ненавидеть за это.

Застегнув замки, Антон убедился, что тросы не перетягивают сосуды слишком сильно, но и не дают возможности выскользнуть. Олежа затих, бессильно привалившись к стене. Его взгляд стал пустым и остекленевшим.

Антон вышел в коридор, чувствуя, как его самого начинает трясти. Он достал телефон и дрожащими пальцами набрал номер.

– Алло... Да, это экстренная... Психиатрическая помощь. У меня человек... попытка суицида. Острый психоз. Пожалуйста, быстрее. Адрес...

Он продиктовал адрес и сполз по стене на пол, пряча лицо в ладонях. Из ванной донесся тихий, монотонный звук — Олежа раскачивался из стороны в сторону, бормоча что-то невнятное.

– Ты обещал... – донеслось до Антона. – Ты обещал, что всё будет хорошо.

– И будет, Олежа, – Антон заговорил в пустоту, глотая слезы. – Будет. Просто не сейчас. Нам обоим нужно вылечиться.

Через двадцать минут в дверь позвонили. Санитары действовали профессионально и холодно. Они зашли в ванную, оценили обстановку. Один из них неодобрительно посмотрел на Антона, увидев тросы, но промолчал, когда увидел состояние пациента.

– Мы введем седативное, – коротко бросил врач.

Олежа даже не вздрогнул, когда игла вошла в его вену. Его глаза медленно закрылись, голова упала на грудь. Когда его освободили от оков и уложили на носилки, он казался совсем маленьким и хрупким, почти невесомым.

– Куда вы его повезете? – спросил Антон, преграждая путь в коридоре.

– В городскую психиатрическую, отделение кризисных состояний, – ответил врач, заполняя бумаги. – Вы родственник?

– Я... – Антон запнулся. – Я единственный, кто у него есть.

– Приходите завтра к десяти. С вещами первой необходимости.

Когда дверь за ними закрылась, в квартире воцарилась оглушительная тишина. Антон зашел в ванную. На полу валялись тросы, на трубе остались царапины от металла. На кухне всё еще лежали рассыпанные яблоки и тот самый нож.

Антон подошел к окну и посмотрел вниз. Ночной город сверкал огнями, равнодушный и холодный. Где-то там, в одной из элитных новостроек, Джон наверняка праздновал свою победу, даже не подозревая, какую цепную реакцию он запустил.

– Ты за всё ответишь, – прошептал Антон, и в его голосе не осталось ничего, кроме ледяной решимости. – За каждую его слезу. За каждый шрам. За то, что мне пришлось приковать его к трубе, чтобы он не умер.

Он знал, что впереди долгие месяцы реабилитации. Знал, что Олежа может никогда не простить ему этого унижения в ванной. Но он также знал, что пока Олежа дышит, у них есть шанс.

Антон начал собирать вещи. Смену белья, зубную щетку, любимую книгу Олега по гражданскому праву — он знал, что даже в бреду Олежа будет искать утешение в привычных вещах.

Он не знал, что эта попытка спасения — лишь отсрочка. Что судьба уже начертила свой кровавый маршрут, и через некоторое время Олежа всё равно окажется на крыше, а Антон не успеет добежать всего несколько метров. Но в ту ночь, собирая сумку в больницу, Антон верил, что любовь может победить безумие.

Он выключил свет в квартире, оставив лишь маленькую лампу в прихожей — на случай, если Олежа вернется. Хотя он понимал, что тот Олежа, которого он знал, уже никогда не вернется из этой больницы. На его месте будет кто-то другой — израненный, тихий, смотрящий на мир через призму пережитого ужаса.

И только поцелуй, горький и отчаянный, всё еще горел на губах Антона, как единственное доказательство того, что среди всей этой грязи и боли было что-то настоящее. Что-то, ради чего стоило бороться, даже если эта борьба была заведомо проиграна.

– Спи спокойно, Олежа, – прошептал он, закрывая дверь на ключ. – Завтра я приду. Я всегда буду приходить.

А в больничной палате под присмотром санитаров Олежа спал тяжелым, медикаментозным сном. Ему не снились гаражи или ножи. Ему снилось море — чистое, бескрайнее, в котором можно было утонуть и наконец-то стать свободным от своего тела, от своей памяти и от своей доверчивости, которая стоила ему жизни еще до того, как его сердце перестало биться.