← Назад к обзору

Боже

Сладкое наказание за непослушание

Хёнджин чувствовал, как шелковые ленты на запястьях впиваются в кожу, когда он попытался инстинктивно дернуться. Его тело, бледное и хрупкое, казалось еще более беззащитным на фоне темных простыней и массивных фигур мужчин, нависших над ним. Воздух в спальне стал густым, пропитанным ароматом дорогого одеколона Чана и терпким запахом Минхо, который всегда напоминал Хёнджину о лесных сумерках и опасности.

– Слишком рано ты начал просить, малыш, – прошептал Минхо, проводя кончиками пальцев по внутренней стороне бедра Хёнджина. – Мы ведь еще даже не перешли к самой интересной части нашего урока.

Чан, сидевший у изголовья, перебирал длинные светлые пряди волос Хёнджина, мягко наматывая их на кулак. Его взгляд был тяжелым, полным собственнического обожания. Он любил эту покорность, этот трепет, который исходил от их маленького принца.

– Посмотри на меня, Джинни, – негромко приказал Чан.

Хёнджин с трудом сфокусировал взгляд на лице старшего. Его зрачки были расширены от возбуждения и легкого страха, который всегда сопровождал их игры. Чан был его опорой, его защитником, но сейчас он был строгим хозяином, требующим полного подчинения.

– Ты ведь помнишь, почему мы сегодня так строги с тобой? – Чан чуть сильнее натянул прядь волос, заставляя Хёнджина выгнуть шею.

– Из-за... из-за того, что я ушел без охраны в галерею? – Голос Хёнджина дрожал, срываясь на приглушенный стон.

– Именно, – подал голос Минхо. Он переместился выше, устраиваясь между ног Хёнджина, и его колено настойчиво уперлось в пах младшего. – Ты решил, что можешь нарушать правила, которые мы установили для твоей же безопасности. Ты заставил нас волноваться, Хёнджин-и. А когда папочки волнуются, они становятся очень, очень капризными.

Минхо внезапно наклонился и резко прикусил нежную кожу на животе Хёнджина, прямо над подвздошной костью. Хёнджин вскрикнул, его тело выгнулось дугой, а связанные руки натянулись до предела.

– Ай! Папочка, больно! Не надо, пожалуйста! – Вскрикнул он, и на его глазах мгновенно выступили слезы.

Минхо поднял голову, слизывая капельку пота с живота Хёнджина. Его глаза блестели первобытным азартом.

– Больно? Это только начало, радость моя. Ты же знаешь, что за непослушание нужно платить. И цена будет высокой.

Чан наклонился к самому уху Хёнджина, обжигая его горячим дыханием. Его рука скользнула вниз, накрывая ладонью горло Хёнджина, ощущая, как бешено бьется пульс под тонкой кожей.

– Ты должен усвоить, что твоя свобода заканчивается там, где начинается наше беспокойство. Мы дали тебе всё: этот дом, эти шелка, нашу любовь. Но взамен мы требуем одного – твоей абсолютной честности и послушания. Ты понимаешь?

– Да... да, Чан-и, я понимаю... – Хёнджин всхлипнул, пытаясь потереться щекой о руку Чана. – Пожалуйста, простите меня. Я больше не буду.

– "Больше не буду" мы слышали уже много раз, – холодно заметил Минхо. Он достал из-за спины небольшую кожаную лопатку для порки, которую Хёнджин раньше видел только в закрытом шкафу их гардеробной. – Сегодня мы закрепим материал так, чтобы ты чувствовал это при каждом шаге.

При виде игрушки Хёнджин побледнел еще сильнее. Его дыхание стало прерывистым, короткими рваными вдохами он пытался успокоить сердце.

– Нет, Хо... Пожалуйста, только не это... Я буду хорошим, обещаю!

– Ты уже хороший, когда плачешь, – усмехнулся Минхо, похлопывая лопаткой по своей ладони. Звук был сухим и резким. – Перевернись. Чан, помоги ему.

Чан легко, словно Хёнджин был пушинкой, развязал ленты от изголовья, но тут же перехватил запястья младшего одной рукой, заставляя его перевернуться на живот. Хёнджин пытался сопротивляться, но силы были слишком неравны. Через секунду он уже лежал лицом в подушку, а его бедра были приподняты сильной рукой Чана.

– Чан-и, пожалуйста, не надо... – Приглушенно просил Хёнджин в подушку. – Мне страшно.

– Тише, малыш, – ласково прошептал Чан, хотя его хватка на бедрах оставалась железной. – Просто прими это. Мы делаем это, потому что любим тебя.

Первый удар пришелся точно по центру ягодицы. Хёнджин вскрикнул, дергаясь всем телом. Боль была острой, жгучей, она мгновенно разлилась жаром по коже.

– Один, – сухо отчеканил Минхо.

– Пожалуйста! – Хёнджин зарыдал, впиваясь пальцами в простыни. – Папочка Минхо, больно! Хватит!

– Два, – ответил Минхо, и новый удар обжег кожу рядом с первым. – Ты не считаешь, Хёнджин. Это еще одна ошибка. Начинай считать, или мы начнем заново.

– Раз... – всхлипнул Хёнджин, чувствуя, как по лицу текут слезы. – Два... Пожалуйста, пощадите...

– Три, – Минхо не замедлил темп. Лопатка опускалась ритмично, оставляя на идеальной, фарфоровой коже ярко-розовые следы.

Чан в это время продолжал шептать ему на ухо слова утешения, которые странным образом контрастировали с наказанием. Его пальцы мягко поглаживали спину Хёнджина, успокаивая его между ударами, но не давая ни единого шанса на побег.

– Видишь, как ты красиво краснеешь, Джинни? – Голос Чана был полон нежности. – Твое тело так сладко откликается на боль. Ты ведь сам этого хотел, правда? Глубоко внутри ты знал, что мы тебя накажем.

– Четыре... пять... – Хёнджин уже не мог сдерживать стоны, переходящие в крик. – Больно! Папочки, хватит, я всё понял! Я никогда больше не уйду один!

Минхо остановился на десятом ударе. Кожа Хёнджина пылала, она стала ярко-алой, контрастируя с белизной остального тела. Младший мелко дрожал, его плечи сотрясались от рыданий.

Чан отпустил его руки и позволил Хёнджину свернуться калачиком, но Минхо тут же перехватил его, усаживая к себе на колени, лицом к Чану. Хёнджин прижался к груди Минхо, пряча лицо в его шее, ища защиты у того, кто только что причинял ему боль. Это была странная, ломаная логика их отношений, но Хёнджин не знал другой.

– Ну всё, всё, – Минхо сменил гнев на милость, поглаживая Хёнджина по горящим ягодицам, отчего тот вздрагивал. – Поплачь, мой золотой. Ты был очень храбрым.

Чан протянул руку и стер слезы с лица Хёнджина. Его взгляд смягчился, в нем снова появилось то тепло, которое Хёнджин ценил больше всего на свете.

– Ты усвоил урок, Джинни? – Спросил Чан, приподнимая его подбородок.

– Да... – Хёнджин икнул, глядя на него покрасневшими глазами. – Я... я всегда буду спрашивать разрешения. Я принадлежу вам.

– Хороший мальчик, – Минхо поцеловал его в макушку, вдыхая запах его шампуня. – А теперь, раз уж с воспитательной частью покончено, может, перейдем к награде?

Хёнджин почувствовал, как внутри снова затрепетало предвкушение. Боль начала тупеть, превращаясь в тягучее, пульсирующее возбуждение. Он знал, что после наказания всегда следует самая нежная и страстная часть их близости.

– Я хочу... – прошептал Хёнджин, робко касаясь губ Чана своими. – Я хочу чувствовать вас обоих.

– О, мы предоставим тебе такую возможность, – ухмыльнулся Чан, подхватывая его и укладывая на спину.

На этот раз они не стали связывать его. Хёнджин сам раскинул руки, приглашая их в свой мир. Чан навис сверху, заполняя всё пространство собой, в то время как Минхо сосредоточился на его ногах, осыпая поцелуями внутреннюю сторону бедер, поднимаясь всё выше к источнику желания.

– Ты такой красивый, когда так смотришь, – прошептал Чан, целуя Хёнджина в ложбинку между ключицами. – Словно ты боишься и жаждешь нас одновременно.

– Я жажду... – выдохнул Хёнджин, выгибаясь навстречу ласкам Минхо. – Пожалуйста, папочки, я больше не могу ждать.

– Мы дадим тебе всё, что ты хочешь, – голос Минхо стал хриплым. – Но помни: каждый твой вздох, каждый твой стон принадлежит нам. Даже эта боль, которая сейчас утихает, – она наша.

Хёнджин закрыл глаза, полностью растворяясь в их прикосновениях. Он чувствовал себя маленьким кораблем в эпицентре шторма, но этот шторм был его домом. Сильные руки Чана, которые могли и ударить, и обнять с бесконечной нежностью, и лукавый взгляд Минхо, за которым всегда скрывалась бездонная преданность.

– Я люблю вас... – сорвалось с губ Хёнджина, когда Чан наконец вошел в него, заполняя пустоту и принося долгожданное облегчение.

– Мы знаем, малыш, – ответил за двоих Чан, двигаясь медленно и властно. – И именно поэтому мы никогда тебя не отпустим.

Минхо переплел свои пальцы с пальцами Хёнджина, прижимая его руки к кровати, но на этот раз нежно, без лент. Он целовал Хёнджина, забирая его стоны, пока Чан задавал ритм их общему безумию.

В эту ночь в золотой клетке не было места для внешнего мира. Были только они: двое хищников и их прекрасная добыча, которая добровольно отдала свое сердце в обмен на эту сладкую, иногда болезненную, но такую необходимую любовь. Хёнджин знал, что завтра он будет ходить с трудом, и каждый шаг будет напоминать ему о силе Чана и Минхо. И это знание заставляло его улыбаться сквозь остатки слез, прижимаясь к своим мужчинам еще крепче.