Брат
Вкус собственной крови
Холодный ветер с высоты восемьдесят первого этажа швырял мне в лицо крупицы стеклянной пыли, но я едва чувствовал их уколы. Все мое тело было одним сплошным очагом невыносимой, пульсирующей агонии.
Каждый вдох давался с боем, словно я втягивал в легкие не воздух, а битые елочные игрушки. Осколки ребер впивались в плоть, в горле клокотала густая, горячая жижа с отчетливым привкусом меди и жженой маны. Мои глаза застилала багровая пелена.
Отец ушел. Он просто шагнул в зияющий провал разрушенной стены, растворившись в ночной мгле Сеула, и даже не обернулся. Его последние слова повисли в морозном воздухе тяжелым, ядовитым туманом: *«Вспомни, каково это — быть смертным»*.
Я лежал на спине, распластанный среди обломков мрамора, искореженной арматуры и пепла, оставшегося от моей роскошной жизни. Правая рука была неестественно вывернута — сустав плеча выбит, лучевая кость пробила кожу, выставив наружу белесый, окровавленный зубец. Левая кисть не слушалась, пальцы мелко подрагивали, сведенные судорогой от остаточного напряжения чужой магии.
Молния Юки. Она все еще гуляла по моим нервам.
Это не было обычной стихийной магией, с которой я сталкивался в рейдах. Это было нечто первобытное, концептуальное, выжигающее саму суть души. Внутри меня, там, где раньше бурлило бездонное море Тьмы, сейчас зияла выжженная, кровоточащая пустота. Я не чувствовал своей армии. Не чувствовал верного Игрита, не слышал фанатичного визга Беру, не ощущал ни одного из сотен тысяч теневых солдат. Связь была разорвана, сожжена дотла за считанные мгновения.
Один мальчишка. Мой младший брат. Красивый, фарфоровый сопляк с взъерошенными волосами, которого я годами держал где-то на периферии своего царственного внимания. Он пришел и стер мое величие в порошок. Растоптал, словно грязь.
«Как?..» – эта мысль билась в воспаленном мозгу раненой птицей. – «Я ведь Монарх… Я победил Монарха Зверей, Монарха Ледяных Эльфов, я убил самого Антареса! Я переписал реальность! Как какой-то смертный человек мог сделать со мной это?!»
Но ответа не было. Была лишь боль. Всепоглощающая, унизительная боль, которая медленно стягивала меня обратно, вниз, в самую глубокую и темную яму моего прошлого.
В памяти вспыхнул темный сырой коридор низкорангового подземелья. Запах плесени. Капли воды, падающие с потолка. И я — исхудавший, запуганный подросток в дешевой ветровке со ржавым ножом в дрожащей руке. Тот самый Сон Джинву, над которым потешались даже охотники D-ранга. Самое слабое оружие человечества. Тот, кто падал в обморок от удара гоблина и плакал по ночам в больничной палате, потому что не мог оплатить счета за лечение матери.
Неужели это никуда не уходило? Неужели вся моя непобедимая броня, весь этот титул Теневого Монарха были лишь иллюзией, тонкой золотой фольгой, натянутой на гнилое дерево?
Из развалин в нескольких метрах от меня донесся глухой, надрывный звук.
Это был не стон. Это было похоже на хриплое скуление умирающего животного.
Я с колоссальным трудом, закусив губу до мяса, повернул голову. Шея отозвалась хрустом, в глазах на секунду потемнело.
Ча Хэ Ин.
Она лежала ничком среди тлеющих ошметков ковра. Того самого ковра, на котором еще сорок минут назад она грациозно потягивала вино и шептала мне на ухо, что весь этот мир создан только для нас двоих.
Сейчас на ней было страшно смотреть. Гордость Кореи, непревзойденная «Танцовщица», эталон женственности и грации... Юки вырвал ее правую руку вместе с мясом и суставом, и теперь из обугленного обрубка сочилась сукровица. Ее шелковое платье сгорело, обнажив обожженную, покрытую волдырями кожу спины. Но хуже всего было лицо. Правая сторона ее лица представляла собой черную, запекшуюся корку. Веко было сожжено, губа перекошена, а золотистые волосы превратились в грязные серые сосульки, прилипшие к окровавленному черепу.
Она попыталась пошевелиться, оперлась единственной дрожащей рукой о битый бетон и приподнялась на пару сантиметров. Ее единственный уцелевший глаз, серый, мутный от слез и шока, встретился с моим взглядом.
В этом взгляде больше не было любви. Не было восхищения. В нем не было даже преданности.
Там был первобытный, омерзительный ужас. И глухая, ядовитая ненависть.
– Джин… ву… – сорвался с ее обугленных губ сиплый, едва различимый шепот. – Ты… чудовище… Из-за тебя…
Она закашлялась кровью и снова рухнула лицом в стекло, мелко задрожав всем телом.
Эти слова обожгли меня сильнее, чем электрические разряды Юки.
«Из-за меня?»
Я хотел зарычать, хотел закричать на нее, напомнить, как она сама подстрекала меня, как она купалась в лучах моей славы, как брезгливо кривила губы при виде репортеров и слабых охотников, выпрашивающих аудиенцию. Она была рядом, потому что я был богом! Она наслаждалась этим не меньше моего!
Но из моего рта вырвался только жалкий, булькающий стон. Голосовые связки были сожжены.
Отец был прав. Она была просто пиявкой. Паразитом. А я был глупцом, позволившим этой паразитке залезть мне на шею и убедить меня в собственной непогрешимости. Мы оба были опьянены ложью. И расплата настигла нас с небес, облаченная в синие молнии.
«Хватит. Надо выжить. Я не сдохну здесь, как собака», – пронеслась яростная мысль.
Я попытался воззвать к Системе.
– Инвентарь, – мысленно приказал я.
Перед глазами с перебоями, рябя серыми полосами, мигнуло полупрозрачное синее окно.
**[Внимание: Магические каналы пользователя критически повреждены]** **[Доступ к Пространственному Хранилищу нестабилен]** **[Синхронизация с телом: 12%]**
– Откройся, черт тебя дери! – взвыл я в мыслях, концентрируя остатки воли. – Инвентарь! Зелье исцеления!
Экран задрожал, по нему пошли трещины помех. Система, которая когда-то казалась абсолютной и непоколебимой, сбоила под воздействием остаточной энергии Юки. Мой младший брат умудрился ударить по механизмам, которые связывали меня с Архитектором и силой Ашборна.
Вспыхнула тусклая иконка. Стеклянный фиал с алой жидкостью. Высокоуровневое зелье полного восстановления.
– Извлечь!
С глухим стуком флакон материализовался в воздухе и упал на пол... в полуметре от моей вывернутой левой руки.
Полметра. Для прежнего Сон Джинву это расстояние было ничем. Доля миллисекунды, взмах ресниц. Но сейчас эти пятьдесят сантиметров битого бетона, усыпанного острыми, как бритва, осколками стекла и тлеющими угольями, казались непреодолимой пропастью.
Отец сказал: «Ползи».
И мне действительно пришлось ползти.
Я зашипел от нечеловеческой муки, когда попытался подтянуть тело вперед. Здоровая кость предплечья заскребла по обломкам пентхауса. Сломанные ребра внутри груди сместились, пробивая плевру, и я захлебнулся собственным криком, выплюнув на пол добрую чашку темной венозной крови. Мир померк. Черные круги заплясали перед глазами, искушая закрыть веки и просто уснуть. Просто сдаться.
«Нет. Я не умру. Я — Сон Джинву!»
Я цеплялся пальцами за щели между гранитными плитками. Ногти ломались, срываясь под корень, оставляя за собой жирные кровавые борозды. Сантиметр. Еще один. Острый кусок зеркала впился мне в бедро, разрезая остатки плоти, но эта боль уже казалась фоновой на фоне горящего ада в груди и переломанного позвоночника.
Я полз, скрежеща зубами, чувствуя, как пыль и пепел забиваются в открытые раны. Я был жалким. Я был уродливым. Я был точно таким же, как в том проклятом храме Кандарион, когда статуи богов расплющивали моих товарищей, а я мог лишь скулить и прижиматься к каменному полу, молясь о спасении.
Пальцы наконец коснулись гладкого, холодного стекла фиала.
Схватив его судорожной хваткой, я подтянул зелье к лицу. Руки дрожали так сильно, что я едва не выронил драгоценное спасение. Не было сил даже вытащить пробку пальцами — я вцепился в нее зубами и рванул.
Деревянный привкус смешался с кровью на языке. Я запрокинул голову и вылил содержимое флакона прямо в разорванный рот.
Густая, светящаяся жидкость обожгла горло холодным ментоловым пламенем.
Мгновение ничего не происходило. А затем пришла новая волна боли — боли восстановления.
Кости начали двигаться сами по себе. Я услышал отвратительный, влажный хруст: ребра вправлялись обратно, разрывая рубцующиеся ткани, сустав плеча с щелчком встал на место, разорванные сосуды сшивались магическими нитями. Кожа на груди стягивалась, выталкивая наружу частицы бетонной крошки.
Я выгнулся дугой, издав утробный, животный рев, сотрясая остатки пентхауса.
Зелье исцелило физические раны. Оно восстановило мышцы, срастило скелет, залатало внутренние органы. Но оно не смогло починить главное — мои магические каналы. Внутри меня все еще гудел ядовитый свинец чужой молнии. Мой резерв маны восстановился лишь на ничтожные крохи, а системное окно продолжало мигать тревожным красным светом.
Я тяжело опустился на колени. Дыхание со свистом вырывалось из груди, но легкие больше не кровоточили. Я поднял перед собой руки. Чистые, целые, но дрожащие. Дрожащие от пережитого кошмара.
Неподалеку снова раздался стон.
Ча Хэ Ин умирала. Кровь продолжала толчками выходить из ее изувеченного плеча, лицо приобрело смертельную пепельную бледность. Без медицинской помощи ранга S она протянет от силы еще минут десять.
Я медленно поднялся на ноги. Мое тело было слабым, непослушным, словно я надел чужой, слишком тяжелый костюм. Шатаясь, как пьяный, я подошел к лежащей женщине и остановился над ней.
Она приоткрыла мутный глаз. В нем вспыхнула слабая, отчаянная надежда.
– Джинву… спаси… – едва слышно простонала она, пытаясь протянуть ко мне оставшуюся руку с обломанными ногтями. – Зелье… дай мне… зелье…
Я молча открыл инвентарь. Система с трудом, но выдала второй флакон — стандартное низкоуровневое зелье регенерации. Я держал его в руке, глядя на некогда прекраснейшую охотницу Азии.
Она больше никогда не возьмет меч. Руку невозможно было отрастить обратно простым зельем — молния Юки испепелила саму энергетическую структуру конечности. Ее лицо навсегда останется маской чудовища. Ее сила, ее ранг S, ее карьера, ее безупречный статус — все это сгорело за десять минут нашей глупой, самодовольной гордости.
– Ты назвала меня чудовищем, – тихо произнес я. Мой голос звучал чужой, надтреснутый и хриплый. – Ты сказала, что это из-за меня.
Хэ Ин замерла. В ее взгляде промелькнуло осознание того, что она натворила, когда поддалась панике и выплеснула свою злобу на меня.
– Нет… я… Джинву, пожалуйста… мне больно… – заплакала она, и кровавые слезы потекли по ее изуродованной щеке, смешиваясь с копотью. – Я умираю…
– Мы оба были слепы, Хэ Ин, – холодно сказал я, опускаясь на одно колено рядом с ней.
Я сорвал пробку с флакона и небрежно вылил зелье прямо на ее культю и лицо. Магия зашипела, раны начали затягиваться, останавливая кровотечение, но изуродованная плоть так и осталась бугристой, багрово-черной массой шрамов. Жизнь больше не покидала ее, но прежняя Ча Хэ Ин умерла сегодня ночью.
Она взвизгнула от боли при затягивании тканей, а затем затихла, судорожно глотая воздух и глядя в потолок пустым, мертвым взглядом.
– Ты останешься жива, – произнес я, поднимаясь на ноги и отворачиваясь. – Но между нами все кончено. Ты хотела быть рядом с богом, Хэ Ин. Но здесь больше нет богов. Только калеки.
Она ничего не ответила. Лишь глухо, беззвучно зарыдала, свернувшись калачиком на холодном полу среди битого стекла.
Я подошел к краю пролома в стене.
Холодный ветер бил в лицо, развевая разорванные лохмотья моей куртки. Далеко внизу мерцал Сеул. Миллионы огней. Миллионы жизней, которые я считал ничтожными муравьями, существующими лишь по моей милости.
Как же смешно.
В небе над горизонтом сгущались тяжелые, свинцовые тучи. И среди этих туч лениво, словно насмехаясь надо мной, ветвились ослепительно-синие молнии.
Сон Юки.
Мой младший брат. Он был где-то там, в этом городе. Высокий, черноволосый, с небесно-голубыми глазами, хранящими ледяное презрение. Он сломал меня, растоптал мое эго, показал отцу мою никчемность и ушел, даже не посчитав нужным добить.
Потому что для него я не представлял угрозы. Я был никем.
– Теневой Монарх... – прошептал я сам себе, сжав кулаки с такой силой, что ногти снова впились в свежезажившие ладони.
Внутри меня поднималась глухая, черная, удушливая ярость. Но это была не та ярость, что питала меня раньше — не высокомерие непобедимого владыки. Это была ярость загнанной в угол крысы. Ярость слабака, которого втоптали лицом в грязь и ткнули носом в его собственную немощь.
Я выжил. Но урок был усвоен слишком дорогой ценой.
Молния на горизонте ударила вновь, озарив ночной город мертвенно-бледным светом, и раскат грома прогремел над Сеулом, словно погребальный колокол по моей утраченной гордыне.