← Назад к обзору

Братик

Стеклянные осколки тишины

Прошла неделя с того момента, как ледяной ветер принес в дом Уайны и Лэйка это хрупкое, изломанное существо. Квартира, раньше казавшаяся Ахаву вершиной стиля и комфорта, теперь превратилась в филиал реабилитационного центра, пропахший мазями от обморожения, детской присыпкой и какой-то тоскливой нежностью, от которой Ахава воротило.

Кинич менялся. Не внешне — он по-прежнему напоминал обтянутый кожей скелет с огромными, полными затаенного ужаса глазами, — но в его поведении появилось нечто, что бесило Ахава до зуда в кулаках. Мальчишка буквально «прирос» к родителям. Стоило Уайне присесть на диван с ноутбуком, как эта маленькая тень уже карабкалась к нему под бок, затихая и сворачиваясь клубком. Лэйк и вовсе не выпускал его из рук, баюкая, как младенца, хотя Киничу было двенадцать лет. Двенадцать! Ахав в этом возрасте уже вовсю дрался за школой и требовал личного пространства, а этот... этот недомерок только и делал, что искал тепла.

Хуже всего было то, что Кинич почти не ходил. Обмороженные ступни заживали медленно, кожа на них была ярко-розовой, тонкой и болезненной. Когда он пытался сделать шаг, его тонкие ножки дрожали, коленки подкашивались, и он часто оседал на пол, беззвучно, как подстреленная птица.

Ахав сидел в своей комнате, плотно закрыв дверь. В ушах гремел тяжелый бит — наушники на полной громкости помогали игнорировать сюсюканье за дверью. Он двигался в такт музыке, отрабатывая связку из нового танцевального тренда. Его движения были резкими, уверенными, полными силы альфы. Он наслаждался своим телом, своей мощью, своей нормальностью.

В какой-то момент он крутанулся на пятке и замер, едва не потеряв равновесие.

Дверь в его комнату была приоткрыта. В проеме, вцепившись тонкими пальцами в косяк, стоял Кинич. На нем была огромная для него пижама Лэйка, рукава которой пришлось закатать в несколько раз. Мальчик тяжело дышал, его лоб катился градом пота — видимо, путь от гостиной до комнаты старшего брата стоил ему невероятных усилий.

Ахав сорвал наушники и повесил их на шею.

– Ты что здесь забыл, чучело? – голос Ахава прозвучал как удар хлыста.

Кинич вздрогнул. Его зрачки-щелочки расширились, заполняя радужку. Он сделал неуверенный, шаткий шаг вперед. Его ноги подкашивались, он едва удерживал равновесие, балансируя руками.

– А... – Кинич попытался что-то сказать, но голос подвел его, превратившись в едва слышный сип.

– Я не понимаю твоего мяуканья, – Ахав брезгливо скрестил руки на груди. – Проваливай к папочкам. Здесь тебе не приют для калек.

Но Кинич, ведомый каким-то странным, почти инстинктивным порывом, продолжал идти. Он видел Ахава — сильного, яркого, уверенного. В его детском, изломанном сознании, привыкшем к боли, почему-то зародилась мысль, что если этот большой и злой старший брат его примет, то страх исчезнет навсегда.

Мальчик подошел почти вплотную. От него пахло лекарствами и лавандовым мылом Лэйка. Он медленно, преодолевая дрожь в руках, протянул их вверх, к Ахаву. Его пальцы, всё еще покрытые корочками от заживающих ран, жалко затрепетали в воздухе. Это был жест абсолютной мольбы — просьба взять на руки, защитить, признать.

Ахав почувствовал, как внутри закипает холодная ярость. Его тошнило от этой слабости. От этого вида «жертвы», которая пытается присосаться к его жизни.

– Уйди от меня, – прошипел Ахав, делая шаг назад. – Не смей ко мне прикасаться своими грязными лапами.

Кинич не остановился. Он сделал еще один шаг, его нога подвернулась, и он, теряя равновесие, подался вперед, пытаясь ухватиться за футболку Ахава.

– Я сказал — пошел вон! – выкрикнул Ахав.

Вместо того чтобы подхватить падающего ребенка, Ахав резко выставил ногу вперед. Это не был удар в полную силу, скорее грубый, брезгливый толчок подошвой кроссовка в грудь. Но для истощенного, едва стоящего на ногах Кинича этого хватило.

Мальчик отлетел назад, как тряпичная кукла. Время словно замедлилось. Ахав смотрел, как Кинич падает, не успев даже выставить руки. Раздался глухой, страшный стук — затылок ребенка встретился с острым углом тяжелого дубового комода. А затем Кинич рухнул на пол, сложившись неестественным комом.

Секунду в комнате стояла мертвая тишина. Ахав замер, его сердце пропустило удар. Он не хотел... или хотел?

– А... а-а-а... – из горла Кинича вырвался первый звук. Это не был крик. Это был тонкий, захлебывающийся плач, переходящий в ультразвук. Мальчик прижал руки к голове, из-под его пальцев на светлый ковер начала медленно сочиться густая, темная кровь.

– Черт, – выдохнул Ахав, делая шаг назад. – Эй, ты... вставай. Хватит притворяться.

Но Кинич не вставал. Его накрыл приступ. Все его фобии, дремавшие под защитой Лэйка, проснулись разом. Гаптофобия заставила его кожу гореть от воображаемых ударов, аудиофобия превратила его собственный плач в грохот канонады в ушах. Он начал биться в судорогах, захлебываясь слезами и кровью.

Топот тяжелых шагов по коридору заставил Ахава похолодеть.

– Кинич? Малыш? – голос Лэйка был полон тревоги еще до того, как он вошел.

Дверь распахнулась настежь. Лэйк замер на пороге, и Ахав увидел, как лицо его отца-омеги стремительно теряет краски, становясь серым. Карие глаза расширились, впитывая картину: Кинич на полу, кровь на комоде и Ахав, стоящий над ним с застывшим лицом.

– О боже... Нет... – Лэйк рухнул на колени рядом с мальчиком, не заботясь о том, что пачкает свои светлые брюки в крови. – Кинич! Маленький мой, тише, тише...

Он попытался коснуться ребенка, но Кинич, ослепленный болью и страхом, начал отбиваться, издавая животные, полные ужаса звуки. Он не узнавал Лэйка. Для него сейчас весь мир превратился в один сплошной удар.

– Что ты сделал? – Лэйк поднял голову на Ахава. В его взгляде не было привычной доброты. Там была такая бездонная скорбь и ярость, что Ахав невольно отшатнулся. – Ахав, что ты наделал?!

– Он сам пришел! – выкрикнул Ахав, чувствуя, как голос срывается на фальцет. – Он лез ко мне, он воняет, он противный! Я просто оттолкнул его, он сам упал! Он дефектный, папа! Он даже стоять не может нормально!

В комнату влетел Уайна. Увидев кровь и бьющегося в истерике ребенка, он среагировал мгновенно.

– Лэйк, держи его голову! – скомандовал альфа, его голос был низким и властным, подавляющим панику. – Ахав, вон из комнаты. Сейчас же.

– Да забирайте вы своего уродца! – Ахав попытался вернуть себе маску безразличия, хотя его руки мелко дрожали. – Верните его на помойку, там ему самое место! Он нам не семья, он мусор!

– Замолчи! – Уайна обернулся к сыну, и Ахав впервые в жизни по-настоящему испугался своего отца. Аура разъяренного альфы заполнила пространство, придавливая к полу. – Если с его головы упадет хоть один волос по твоей вине, Ахав... Ты забудешь, что такое деньги, машина и эта квартира. Вон отсюда, пока я не потерял контроль.

Ахав выскочил в коридор, хлопнув дверью, но даже через дубовое полотно он слышал этот невыносимый, рвущий душу плач.

Внутри комнаты Лэйк наконец сумел прижать Кинича к себе. Он обхватил его крепко, блокируя хаотичные движения рук и ног, игнорируя то, как мальчик кусает его за плечо в приступе ужаса.

– Тише, тише, мой хороший... – Лэйк покачивался, заливая лицо Кинича своими слезами. – Я здесь. Папа здесь. Никто больше не тронет тебя. Уайна, неси аптечку и лед, быстрее! Боже, у него вся голова в крови...

Уайна действовал четко, как на поле боя. Он принес всё необходимое, присел рядом и начал осторожно обрабатывать рану. Кинич постепенно затихал, его крики перешли в судорожные вздохи. Он вцепился в рубашку Лэйка так сильно, что костяшки пальцев побелели.

– Он боится, – прошептал Лэйк, глядя на мужа. – Он только начал нам доверять, а теперь... Уайна, Ахав его ненавидит. Он убьет его, если мы что-то не предпримем.

Уайна закончил накладывать повязку. Его огромная рука осторожно легла на спину Кинича, поглаживая его через тонкую ткань пижамы. Мальчик вздрогнул, но не отстранился, лишь сильнее зарылся лицом в шею Лэйка.

– Я поговорю с Ахавом, – мрачно сказал Уайна. – Но сейчас главное — Кинич. Посмотри на него... он же совсем прозрачный.

Мальчик, обессиленный приступом и потерей крови, начал впадать в забытье. Его зрачки медленно закатывались, а дыхание становилось прерывистым.

– Нам нужно вызвать врача, – Лэйк поднял ребенка на руки. Кинич был таким легким, что это казалось неправильным, пугающим. – И нам нужно запереть дверь в детскую. Я не позволю Ахаву приближаться к нему.

– Мы справимся, – Уайна обнял их обоих, создавая вокруг омеги и раненого ребенка живой щит. – Кинич теперь наш сын. И Ахаву придется это принять, хочет он того или нет.

А в своей комнате Ахав сидел на кровати, сжимая кулаки. Он видел кровь на ковре. Он видел ужас в глазах отца. И вместо раскаяния в его душе росло черное, удушливое чувство. Он чувствовал себя преданным. Его идеальный мир был разрушен этим маленьким, больным существом, которое за неделю отобрало у него всё внимание родителей.

– Я всё равно выживу тебя отсюда, – прошептал Ахав в темноту. – Ты здесь не останешься.

Он снова надел наушники, включая музыку на максимум, чтобы не слышать, как в соседней комнате Лэйк поет колыбельную мальчику, который едва не погиб от одного его движения. Зима только начиналась, и эта вьюга внутри дома обещала быть куда страшнее той, что бушевала за окном.