← Назад к обзору

Братик

Тень прошлого в летнем мареве

Лето в городе всегда казалось Ахаву душным и липким, но в этот раз жара ощущалась особенно невыносимой. Ему исполнился двадцать один год — возраст силы, свободы и окончательного осознания своего превосходства. Три года учебы в престижном университете в другом штате превратили его из ершистого подростка в статного, уверенного в себе альфу. Он перестал красить волосы в ядовитый блонд, вернувшись к своему природному темному цвету, который теперь подчеркивал его острые скулы и холодный блеск зеленых глаз.

Ахав стоял перед дверью родительской квартиры, поправляя воротник дорогой рубашки. Он приехал без предупреждения. В его представлении за эти три года всё должно было вернуться на круги своя. Тот «инцидент» с обмороженным мальчишкой стерся из его памяти, как досадная помеха. Он был уверен: родители наигрались в спасателей, поняли, насколько это обуза, и сдали «сломанную игрушку» в какое-нибудь специализированное учреждение.

Он повернул ключ в замке и вошел. В квартире пахло прохладой кондиционера и... выпечкой. Слишком уютно. Слишком по-домашнему.

– Папа? Отец? Я дома! – выкрикнул Ахав, бросая сумку на пол прихожей.

Из кухни донеслись быстрые шаги. Лэйк выбежал в коридор, вытирая руки о полотенце. За три года он почти не изменился, разве что в уголках глаз появилось больше морщинок-лучиков, а взгляд стал еще мягче.

– Ахав! Сын! – Лэйк бросился к нему, крепко обнимая. – Почему не предупредил? Мы бы встретили! Уайна на видеоконференции, но он будет счастлив, когда увидит тебя.

– Решил сделать сюрприз, – Ахав усмехнулся, отстраняясь. – Как вы тут? Надеюсь, в доме наконец-то стало тише?

Лэйк на мгновение замялся, и в его глазах промелькнула тень беспокойства, которую Ахав неверно истолковал.

– Да, у нас всё хорошо. Идем на кухню, я как раз испек печенье. Кинич очень его любит...

Мир Ахава на мгновение пошатнулся. Улыбка медленно сползла с его лица, сменяясь маской ледяного недоумения.

– Кто? – переспросил он, надеясь, что ослышался.

– Кинич, – Лэйк произнес это имя с такой естественной нежностью, что Ахава передернуло. – Он сейчас в гостиной, читает. Он сделал огромные успехи, Ахав. Он начал говорить чуть громче, и врачи говорят, что...

Ахав не дослушал. Он развернулся и тяжелыми шагами направился в гостиную. Гнев, копившийся три года, вспыхнул с новой силой. Он чувствовал себя обманутым. Его дом, его крепость всё еще была осквернена присутствием этого чужака.

В гостиной, на том самом кожаном диване, сидел подросток. Киничу было пятнадцать, но он всё еще выглядел младше своего возраста — хрупкий, тонкокостный, с бледной кожей, которая казалась почти прозрачной в лучах летнего солнца. Его волосы стали длиннее, бирюзовые и желтые пряди теперь выглядели не как случайные пятна, а как экзотическое оперение редкой птицы. Он был уткнут в книгу, шевеля губами в такт чтению.

– Ты... – Ахав заговорил так тихо, что звук был похож на змеиное шипение. – Ты всё еще здесь?

Кинич вздрогнул. Это не было простое движение — всё его тело дернулось, словно от удара током. Книга выпала из его рук на ковер. Он медленно поднял голову, и его странные кошачьи глаза расширились от первобытного, парализующего ужаса. Он узнал этот голос. Он узнал этот запах агрессивного, подавляющего альфы.

– А... а-а... – Кинич попытался сжаться, подтягивая колени к подбородку. Его затрясло так сильно, что зубы начали выбивать дробь, точь-в-точь как в ту первую зимнюю ночь.

– Три года! – Ахав шагнул в центр комнаты, и его аура заполнила пространство, заставляя воздух вибрировать от напряжения. – Три года мои родители тратили на тебя время, деньги и нервы! Почему ты не сдох на той помойке? Почему ты до сих пор портишь воздух в этом доме?

– Ахав, прекрати! – Лэйк вбежал в комнату, преграждая сыну путь. – Не смей так с ним разговаривать!

– Не сметь? – Ахав рассмеялся, и этот смех был полон горечи. – Папа, посмотри на него! Ему пятнадцать, а он ведет себя как умственно отсталый младенец! Он трясется от одного моего вида. Это ненормально! Вы превратили наш дом в клинику для неполноценных!

Кинич тем временем сполз с дивана, пытаясь забиться в щель между мебелью и стеной. Его накрывал приступ. Фобии, которые врачи и любовь Лэйка с трудом загоняли вглубь сознания, вырвались наружу. Андрофобия кричала, что этот большой мужчина сейчас причинит ему боль. Социофобия шептала, что его ненавидят все вокруг.

– Уй... уйди... – прошептал Кинич, закрывая голову руками. – Пожалуйста... не надо... больно...

– Опять это скуление! – Ахав сделал резкий жест рукой, и Кинич вскрикнул, зажмурившись. – Ты даже не можешь нормально ответить! Ты балласт, Кинич. Ты — ошибка, которую мои родители по доброте душевной отказываются признать.

– Хватит! – Громовой голос Уайны заставил всех замереть.

Глава семьи стоял в дверях, его лицо было суровым, а в глазах горел опасный огонь. Он быстро оценил ситуацию: дрожащий на полу Кинич, бледный Лэйк и заносчивый Ахав, источающий волны ненависти.

Уайна подошел к Киничу, проигнорировав старшего сына. Он сел на корточки, сохраняя дистанцию, зная о гаптофобии мальчика.

– Кинич, посмотри на меня, – тихо, но твердо сказал Уайна. – Дыши. Глубокий вдох, маленький. Ты в безопасности. Я здесь. Лэйк здесь.

Кинич приоткрыл один глаз, его зрачок был узким, как игольное ушко. Увидев лицо отца, он немного расслабился, но продолжал мелко дрожать.

– Лэйк, уведи его в спальню, – распорядился Уайна.

Омега осторожно помог Киничу подняться. Мальчик буквально врос в бок Лэйка, пряча лицо у него на груди, и они поспешно вышли из комнаты. Кинич ни разу не оглянулся, но его сгорбленная спина выражала такую степень отчаяния, что даже у Ахава на секунду мелькнуло странное чувство... которое он тут же подавил.

– Ну и? – Ахав вызывающе посмотрел на отца. – Долго это будет продолжаться? Я приехал домой, а меня встречает этот зоопарк.

Уайна медленно поднялся. Он был выше сына, мощнее, и его авторитет сейчас давил на Ахава физически.

– Ты приехал в *наш* дом, Ахав, – чеканя каждое слово, произнес Уайна. – И в этом доме Кинич — твой брат. Если ты не научился уважению за три года в университете, значит, мы зря платили за твое образование.

– Брат? – Ахав сорвался на крик. – Да посмотри на него! Он же дефектный! Он боится собственной тени! Отец, ты успешный бизнесмен, ты альфа, на которого все равняются. Как ты можешь терпеть это... это ничтожество под своей крышей? Он позорит нашу фамилию!

– Человека позорит не болезнь и не травмы, – Уайна подошел вплотную к сыну, глядя ему прямо в глаза. – Человека позорит отсутствие сердца. Кинич пережил такое, что ты не можешь себе представить даже в кошмаре. Его ломали физически и морально годами. И то, что он сейчас нашел в себе силы доверять нам, — это проявление большей силы, чем вся твоя бравада.

– Я не буду с ним мириться, – Ахав скрестил руки на груди. – Либо он, либо я.

Уайна молчал несколько секунд, и эта тишина была страшнее любого крика.

– Если ты ставишь вопрос так, – голос отца стал пугающе спокойным, – то дверь там же, где и была. Ты взрослый альфа, Ахав. У тебя есть свой счет, который я пополнял. Можешь снять отель. Но если ты остаешься здесь, ты будешь вести себя с Киничем так, как подобает члену этой семьи. Ты не скажешь ему ни одного грубого слова. Ты не посмотришь на него так, будто он мусор.

– Ты выбираешь его? – Ахав не мог поверить своим ушам. – Своего единственного родного сына ты меняешь на этого подобранного на помойке омегу?

– Я не выбираю между детьми, – отрезал Уайна. – Я устанавливаю правила в своем доме. Кинич — самый слабый член нашей стаи. И долг сильных — защищать его. Ты сейчас ведешь себя не как альфа, а как трусливый шакал, который кусает того, кто не может дать отпор.

Ахав резко развернулся и вылетел из гостиной, едва не сбив вазу. Он заперся в своей старой комнате, чувствуя, как стены давят на него. Всё было не так. Всё должно было быть иначе! Он должен был вернуться героем, наследником, а вместо этого он чувствовал себя изгнанником в собственной семье.

Вечером в доме было тихо. Лэйк принес Ахаву поднос с ужином, но тот даже не прикоснулся к еде. В какой-то момент, когда жажда стала невыносимой, Ахав решил спуститься на кухню за водой.

Он шел по коридору бесшумно, его шаги скрадывал мягкий ворс ковра. Проходя мимо комнаты Кинича, он заметил, что дверь приоткрыта. Любопытство, смешанное с раздражением, заставило его заглянуть внутрь.

Комната Кинича была залита мягким светом ночника. На стенах висели рисунки — странные, абстрактные, выполненные в бирюзовых и зеленых тонах. Мальчик сидел на кровати, а рядом с ним сидел Лэйк. Омега расчесывал спутанные волосы Кинича, что-то тихо напевая.

– Он... он меня убьет? – вдруг раздался голос Кинича. Он был тихим, надтреснутым, но Ахав услышал каждое слово.

– Нет, малыш. Конечно, нет, – Лэйк поцеловал его в макушку. – Ахав просто... он еще не понял, какой ты замечательный. Он привык быть один, он ревнует.

– Я боюсь его голоса, – Кинич обхватил себя руками. – Когда он кричит, у меня в голове становится темно. Как тогда... в подвале у отца. Пожалуйста, не отдавайте меня ему.

– Никогда, слышишь? – Лэйк прижал его к себе. – Мы с Уайной всегда будем рядом. Ты наш сын, Кинич. Наш храбрый маленький дракон.

Ахав стоял за дверью, и странное, забытое чувство шевельнулось в груди. Он вспомнил, как в детстве, когда он разбил колено, Лэйк так же сидел рядом с ним и называл его своим храбрым львом. Он вспомнил, как Уайна учил его быть сильным, чтобы защищать тех, кто дорог.

«Защищать тех, кто дорог», – пронеслось в голове у Ахава.

Он посмотрел на свои руки — большие, сильные руки альфы. Он мог бы сломать Кинича одним движением. Но в чем была доблесть в том, чтобы ломать то, что и так едва держится на честном слове?

Кинич в комнате вдруг поднял взгляд на дверь. Его кошачьи зрачки расширились, он почувствовал чужое присутствие. Но в этот раз он не закричал. Он просто смотрел в щель двери взглядом существа, которое уже приняло свою судьбу и просто ждало следующего удара.

Ахав отступил назад в тень коридора. Злость никуда не ушла, она просто сменилась тяжелым, свинцовым чувством стыда, которое он пока не был готов признать.

– Уродство, – прошептал он сам себе, возвращаясь в свою комнату.

Но в этот раз он имел в виду не Кинича. Он имел в виду то выражение лица, которое увидел в зеркале коридора — перекошенное ненавистью лицо человека, который забыл, что значит быть старшим братом.

Лето обещало быть долгим. И впереди была не битва за территорию, а гораздо более сложная война — война Ахава с самим собой. За дверью детской Кинич наконец уснул, сжимая в руке край одеяла, а Ахав до самого рассвета смотрел в потолок, слушая тишину дома, который так отчаянно пытался стать целым.