← Назад к обзору

братья ким или несчастный чон

Хрустальные колыбели

***

Рождение Чон Субина было похоже на военную операцию. В три часа ночи Сокджин проснулся от резкой, скручивающей боли внизу живота. Он не закричал. Он, привыкший к театральным эффектам, в момент настоящего кризиса стал до ужаса спокоен. Он просто толкнул спящего рядом Чонгука и сказал одно слово, от которого альфа подскочил, словно его ударили током:

– Началось.

То, что произошло дальше, Сокджин вспоминал как размытый, лихорадочный сон. Чонгук не паниковал. В его глазах не было и тени страха. Он превратился в безупречно отлаженный механизм. За те тридцать секунд, что Сокджин, морщась от новой схватки, добирался до ванной, Чонгук уже успел отдать по телефону серию коротких, рубленых приказов.

Когда они спускались в лифте, у подъезда их уже ждал не просто бронированный внедорожник, а целый кортеж. Путь до частной клиники, обычно занимавший полчаса, они пролетели за семь минут по абсолютно пустым улицам. Сокджин позже смутно догадывался, что его люди просто перекрыли все светофоры на их маршруте.

Клиника гудела, как растревоженный улей. Весь персонал был на ногах. Их встречал лично главврач, который, казалось, еще не до конца проснулся. Целое крыло было оцеплено охраной Чонгука. Сокджина немедленно доставили в лучшую родильную палату, больше похожую на номер в президентском люксе, где его уже ждала бригада врачей.

Чонгук не отходил от него ни на шаг. Он не кричал на врачей, не раздавал приказы. Он просто был рядом. Держал его за руку, вытирал пот со лба влажным полотенцем, шептал что-то тихое, успокаивающее, когда схватки становились невыносимыми. Он был скалой. Его невозмутимое спокойствие и абсолютная сосредоточенность на Сокджине действовали лучше любого успокоительного. В эти часы боли и страха Сокджин впервые видел не криминального босса Джея и не одержимого маньяка. Он видел своего альфу. Человека, который взял на себя весь хаос мира, чтобы внутри их маленького пузыря царил порядок.

Чон Субин родился на рассвете. Маленький, красный, кричащий комочек жизни. Когда акушерка, завернув его в стерильную пеленку, протянула его Сокджину, тот на мгновение замер. Он смотрел на крошечное, сморщенное личико, и мир сузился до этой точки. Вся ненависть, вся боль, все унижение последних месяцев – все это показалось таким далеким и незначительным. Перед ним был его сын. Его плоть и кровь. Единственное, что было в этой жизни по-настояшему его. Он осторожно взял его на руки, и ребенок, почувствовав тепло, затих, приоткрыв крошечные глазки-щелочки.

– Он похож на тебя, – прошептал Чонгук, склонившись над ними. В его голосе была такая благоговейная нежность, что у Сокджина перехватило дыхание. Он впервые посмотрел на мужа без ненависти. Только с безграничной усталостью и… чем-то еще. Чем-то новым и непонятным.

– Субин, – тихо сказал Сокджин. – Его зовут Чон Субин.

– Субин, – как эхо, повторил Чонгук. – Красивое имя.

Он протянул палец и осторожно коснулся крошечной ручки сына. Младенец тут же инстинктивно сжал его палец своими миниатюрными пальчиками. И Сокджин увидел, как по лицу этого жестокого, непроницаемого человека, державшего в страхе весь город, пробежала волна такого чистого, незамутненного счастья, что это было почти больно видеть. Чонгук, его тюремщик, его мучитель, в этот момент был просто отцом. Потрясенным, влюбленным и абсолютно беззащитным перед этим крошечным созданием.

***

Царство террора Ким Сокджина закончилось так же внезапно, как и началось. После возвращения из клиники он изменился. Капризы исчезли. Он больше не требовал клубнику среди зимы и не жаловался на запахи. Вся его вселенная теперь вращалась вокруг маленького Субина.

Пентхаус превратился в филиал детского магазина класса люкс. Чонгук скупил все самое лучшее. Хрустальная колыбель от итальянского дизайнера, коляска, инкрустированная кристаллами Сваровски, одежда из органического хлопка и кашемира, которую доставляли из Парижа. Гора игрушек, в которые можно было играть не раньше, чем через год. Сокджин смотрел на все это с тихим раздражением, но не спорил. Он просто брал сына на руки и уходил в спальню, подальше от этой удушающей роскоши.

Чонгук стал другим. Его темная империя никуда не делась, но теперь у него появился новый центр притяжения. Он старался возвращаться домой раньше. Первым делом, даже не сняв пиджак, он шел в детскую, чтобы просто постоять у колыбели и посмотреть на спящего сына.

Он боялся его. Этот могущественный альфа, который мог одним словом решить судьбу человека, пасовал перед крошечным младенцем. Он брал его на руки с такой осторожностью, будто держал в руках бесценную и хрупкую реликвию. Он неумело пытался его укачивать, пел ему тихие, немного фальшивые колыбельные, и в эти моменты Сокджин, наблюдавший за ним из дверного проема, чувствовал, как лед в его сердце медленно, но верно начинает таять.

Однажды ночью Субин никак не мог уснуть. Он плакал, капризничал, и ничто не помогало. Сокджин, измученный и сонный, уже был на грани срыва. Чонгук осторожно забрал у него сына.

– Иди отдохни, – тихо сказал он. – Я справлюсь.

Сокджин хотел возразить, но усталость взяла свое. Он ушел в спальню, но так и не смог уснуть, прислушиваясь к звукам из гостиной. Через полчаса плач стих. Сокджин не выдержал и пошел посмотреть.

Картина, которую он увидел, заставила его замереть. Посреди огромной темной гостиной, залитой лишь лунным светом из панорамных окон, медленно кружился Чонгук с Субином на руках. Он что-то тихо напевал, баюкая сына. Малыш спал, доверчиво прижавшись к его широкой груди. На лице Чонгука была мягкая, умиротворенная улыбка, которую Сокджин никогда раньше не видел. Он не был похож на Джея. Он был похож на того парня с фотографии, которого Сокджин когда-то видел в его университетском деле. Парня с огнем в глазах и мечтой в сердце.

«Он добрый человек в душе», – всплыли в памяти слова, которые он сам когда-то сказал о Чонгуке своему брату, чтобы защитить его. Тогда это была ложь. А сейчас… сейчас он смотрел на этого «доброго человека» и понимал, что, возможно, это была самая большая правда в его жизни. Этот человек построил вокруг себя стальную крепость из жестокости и власти, но внутри, в самом сердце этой крепости, он прятал нечто хрупкое и светлое. И теперь он делился этим светом с их сыном.

Сокджин бесшумно вернулся в спальню и лег в постель. Когда через час Чонгук, уложив сына, вошел в комнату, он притворился спящим. Альфа осторожно лег рядом, стараясь не разбудить его, и обнял со спины, зарываясь носом в его волосы.

– Спасибо, – прошептал он в тишину. – Спасибо тебе за него, Джин.

И это простое слово, сказанное с такой искренней благодарностью, окончательно сломало последнюю стену внутри Сокджина.

***

С того дня что-то изменилось. Сокджин перестал видеть в Чонгуке только своего тюремщика. Он начал видеть в нем мужчину. Своего мужчину. Отца своего ребенка.

Он начал задавать вопросы.

– Ты поздно сегодня, – сказал он однажды вечером, когда Чонгук вернулся далеко за полночь. В его голосе не было упрека, только констатация факта.

Чонгук замер, снимая пиджак. Он не привык отчитываться. Но в голосе Сокджина он услышал нечто новое. Заботу.

– Были проблемы, – коротко ответил он.

– Опасные? – Сокджин поднял на него глаза от книги, которую читал, сидя в кресле.

Чонгук посмотрел на него долгим, изучающим взглядом. Он подошел и сел на подлокотник кресла, рядом с ним.

– Мой мир всегда опасен, Джин. Ты же знаешь.

– Теперь это и мой мир, – тихо ответил Сокджин. – И мир Субина. Я имею право знать, какая опасность нам угрожает.

Чонгук взял его руку в свою. Его ладонь была теплой и сильной.

– Вам ничего не угрожает. Никогда. Я не позволю. Этот мир жесток, Джин. Чтобы защитить хрустальную колыбель, иногда приходится строить вокруг нее стальную крепость. Я – эта крепость.

Сокджин смотрел на их сцепленные руки. Он понимал, что эта крепость одновременно была и его тюрьмой. Но впервые он подумал о том, что, возможно, за ее стенами действительно было безопаснее. Он знал, что Чонгук не был святым. Он знал, что его руки по локоть в крови. Но эта кровь проливалась ради того, чтобы их маленький мир оставался чистым и нетронутым. Это было чудовищное оправдание, и он ненавидел себя за то, что принимал его. Но он принимал.

Их ночи тоже изменились. Страсть никуда не ушла, но из нее исчезла ярость и отчаяние. Она стала глубже, нежнее. Чонгук больше не пытался доказать свое право на него. Он просто любил. Любил так, как может любить только человек, который обрел то, о чем и не мечтал. Он поклонялся телу Сокджина, целовал его шрам от кесарева сечения, шептал ему на ухо безумные, нежные слова.

А Сокджин… Сокджин перестал бороться. Он позволял себе тонуть в этой любви, в этих ласках. Он отвечал на них, сначала неуверенно, потом все смелее. Он обнаружил, что ему нравится засыпать в объятиях этого сильного, опасного человека. Нравится чувствовать его тепло и защиту. Нравится знать, что, пока он рядом, им с Субином ничего не грозит.

Это чувство росло в нем медленно, как цветок, пробивающийся сквозь асфальт. Он не хотел его признавать. Он гнал его от себя. Любить своего похитителя? Это было слишком похоже на стокгольмский синдром, на болезнь. Но когда он смотрел, как Чонгук с серьезным видом пытается кормить Субина пюре из брокколи, пачкая и себя, и ребенка, и все вокруг, или как он засыпает в кресле с книжкой детских сказок в руках, он понимал, что это не болезнь.

Это было нечто настоящее.

***

Развязка наступила в день, когда Субину исполнилось полгода. Это был тихий семейный вечер. Они сидели на огромном диване в гостиной. Субин спал в своей люльке рядом. За окном бушевала гроза, дождь барабанил по стеклу, но внутри было тепло и уютно.

Чонгук вернулся полчаса назад, смертельно уставший. Он даже не пошел в душ, просто рухнул на диван рядом с Сокджином и прикрыл глаза. На его лице была свежая царапина, а костяшки пальцев на правой руке были сбиты.

Сокджин молча встал, принес из ванной аптечку, сел рядом и, взяв его руку, начал осторожно обрабатывать ранки. Чонгук не открывал глаз, но его губы тронула слабая улыбка.

– Ты мог бы просто приказать прислуге, – тихо сказал он.

– Прислуга не сделает это с любовью, – машинально ответил Сокджин и замер, осознав, что он только что сказал.

Чонгук резко открыл глаза и посмотрел на него. В его взгляде была целая буря. Неверие, надежда, страх услышать опровержение.

Сокджин опустил глаза, чувствуя, как щеки заливает краска. Он быстро закончил обрабатывать его руку и хотел убрать аптечку, но Чонгук перехватил его ладонь.

– Повтори, – хрипло попросил он.

– Что повторить? – Сокджин пытался вырвать руку, но хватка была железной.

– Последнее слово.

Сокджин молчал. Сердце бешено колотилось в груди. Сказать это вслух – значило признать свое окончательное поражение. Или победу. Он уже и сам не знал.

Он поднял на него глаза. В них больше не было ненависти. Только усталость, смирение и что-то еще, теплое и глубокое.

– Чонгук, – начал он тихо, – я… Я ненавидел тебя. Я презирал тебя и боялся. Ты отнял у меня свободу, ты запер меня в этой клетке…

– Я знаю, – перебил его Чонгук, его голос был напряжен. – Можешь не продолжать.

– Нет, дай мне договорить, – твердо сказал Сокджин. – Ты запер меня в клетке. Но ты наполнил ее светом. Ты дал мне сына. Ты дал мне защиту. Ты… ты показал мне человека, которого прятал за маской монстра. Я видел, как ты смотришь на Субина. Я вижу, как ты смотришь на меня. Я…

Он глубоко вздохнул, собираясь с силами. Пора было прекратить эту игру. Пора было признать правду. Хотя бы перед самим собой.

– Я люблю тебя, Чонгук.

Три слова, сказанные почти шепотом, прозвучали в тишине гостиной оглушительно громко.

Чонгук смотрел на него, и по его щеке медленно скатилась одинокая слеза. Он не пытался ее смахнуть. Он просто смотрел на Сокджина так, словно видел его впервые. Он медленно поднес его руку к своим губам и поцеловал каждый палец.

– Я ждал этих слов дольше, чем ты думаешь, – прошептал он. – Всю свою жизнь.

Он притянул Сокджина к себе и крепко обнял. Это были не объятия собственника или тюремщика. Это были объятия человека, который наконец-то обрел дом.

Сокджин уткнулся ему в плечо, вдыхая его запах – запах силы, опасности и теперь уже родного тепла. Он обнял его в ответ, так же крепко.

За окном бушевала гроза. А они сидели в самом сердце своей стальной крепости, и впервые за долгое время оба чувствовали себя в безопасности. Клетка не исчезла. Но она перестала быть тюрьмой. Она стала их миром. Изломанным, неправильным, построенным на боли и страхе, но их собственным. И в центре этого мира спал их сын, их хрустальная колыбель, ради которой стоило построить эту крепость. И ради которой стоило научиться в ней жить. И любить.