← Назад к обзору

братья ким или несчастный чон

Шелковый яд

***

Свадебным утром не пахло ни цветами, ни шампанским. Воздух в пентхаусе, как и всегда, был стерильным, кондиционированным, с едва уловимой нотой дорогого парфюма Чонгука и озоновой свежестью после ночной грозы. Сокджин стоял перед панорамным окном в своей спальне, одетый в белоснежный шелковый халат. Внизу раскинулся Сеул, равнодушный и далекий, словно нарисованный. Сегодня он, Ким Сокджин, выходил замуж за монстра.

Он должен был чувствовать ужас. Отвращение. Желание выпрыгнуть из этого окна и полететь вниз, навстречу свободе, пусть и последней. Но он не чувствовал ничего, кроме глухой, звенящей пустоты. Ярость, которая питала его первые недели, выгорела дотла. Страх притупился, превратившись в фоновый шум. Осталась только холодная, трезвая оценка ситуации. Он был в клетке. И сегодня эту клетку запирали на новый, самый прочный замок – законный брак.

В комнату бесшумно вошли двое. Незнакомая омега-стилист и парикмахер. Они не смотрели ему в глаза, двигались быстро и профессионально. Сокджин позволил им делать свою работу, как безвольной кукле. Его посадили в кресло, начали колдовать над волосами, наносить на лицо легкий, почти незаметный макияж, который лишь подчеркивал аристократическую бледность и скрывал темные круги под глазами.

Затем ему подали костюм. Белый. Безупречно сшитый из тончайшей шерсти и шелка, он сидел на нем как вторая кожа. Никаких рюшей, никакой вычурности. Только строгая, холодная элегантность. Сокджин посмотрел на свое отражение в огромном зеркале. Из него на него глядел незнакомец. Прекрасный, холодный и совершенно мертвый внутри. Идеальная пара для Чон Чонгука.

Когда все было готово, стилисты так же бесшумно испарились. В комнате появился Юнги. Он был одет в строгий черный костюм и выглядел, как всегда, сонным и равнодушным.

– Пора, – коротко бросил он.

Сокджин молча кивнул и пошел за ним. Гостиная была пуста. Никаких гостей, никаких украшений. Только у дальней стены, возле наскоро установленной арки без цветов, стояли двое: Чонгук и официальный регистратор браков, бледный мужчина средних лет, который, казалось, предпочел бы оказаться где угодно, но не здесь.

Чонгук был в черном. Костюм сидел на нем идеально, подчеркивая широкие плечи и узкую талию. Он был хищником в своей лучшей шкуре. Когда Сокджин вошел, Чонгук обернулся, и на мгновение в его темных глазах промелькнуло что-то похожее на благоговение. Он смотрел на Сокджина не как на пленника, идущего на казнь, а как на божество, сошедшее к нему с небес. Этот взгляд был страшнее любых угроз.

Сокджин подошел и встал рядом с ним, не глядя ему в глаза. Церемония была короткой и формальной. Регистратор говорил быстро, заученными фразами, стараясь не встречаться взглядом ни с одним из них. Когда он дошел до главного вопроса, в комнате повисла тишина.

– Согласны ли вы, Чон Чонгук, взять в законные супруги Ким Сокджина?

– Согласен, – голос Чонгука был твердым и глубоким. Он прозвучал как приговор.

– Согласны ли вы, Ким Сокджин, взять в законные супруги Чон Чонгука?

Сокджин молчал. Секунду. Две. Пять. Он чувствовал, как напрягся Чонгук рядом с ним. Он видел, как Юнги в углу комнаты едва заметно качнулся вперед. Он мог сказать «нет». Он мог устроить скандал. Мог плюнуть в лицо этому монстру. Что бы они сделали? Убили его? Вряд ли. Чонгук был слишком одержим, чтобы уничтожить свою любимую игрушку. Но что бы это изменило? Ничего.

Он поднял глаза и встретился взглядом с Чонгуком. В его глазах была бездна. Темная, затягивающая, обещающая вечность. И в этой бездне Сокджин увидел не только одержимость, но и отчаянную, почти детскую потребность. Потребность в нем.

И он сделал свой выбор. Не из страха. А из холодного расчета. Если ему суждено быть в клетке, он станет ее королем.

– Согласен, – его голос прозвучал ровно и спокойно.

Регистратор торопливо закончил церемонию, попросил их расписаться в книге. Юнги выступил в качестве свидетеля со стороны жениха. Со стороны второго жениха не было никого. Когда последняя подпись была поставлена, мужчина почти бегом ретировался. Юнги молча поклонился и тоже вышел, плотно прикрыв за собой дверь.

Они остались одни. Муж и муж. Хозяин и его законная собственность.

– Теперь ты мой, – тихо сказал Чонгук, и в его голосе не было триумфа, только констатация факта. Он протянул руку и коснулся щеки Сокджина. – Навсегда.

***

Вечер не принес облегчения. После ужина в полном молчании Чонгук проводил его обратно в апартаменты. Но на этот раз он вошел вместе с ним. И не ушел.

Сокджин стоял посреди комнаты, чувствуя себя загнанным в угол. Брачная ночь. Финальный акт унижения. Он ждал, что Чонгук набросится на него, возьмет силой то, что теперь считал своим по праву.

Но Чонгук просто снял пиджак, бросил его на кресло и подошел к бару, наливая два бокала вина. Один он протянул Сокджину.

– Ты боишься? – спросил он, глядя на то, как дрожат пальцы омеги.

– А должен? – язвительно ответил Сокджин, заставляя себя взять бокал.

– Нет, – Чонгук покачал головой. Он подошел к окну и посмотрел на ночной город. – Я никогда не причиню тебе боль, Сокджин. Никогда.

Сокджин горько усмехнулся.

– Ты похитил меня. Ты держишь меня здесь взаперти. Ты женился на мне против моей воли. Ты думаешь, это не боль?

Чонгук обернулся. Его лицо было серьезным и до странного открытым.

– Я не мог иначе. Я не мог позволить тебе уйти. Ты – единственное, что удерживает меня от падения в бездну.

– Какая трогательная чушь, – выплюнул Сокджин. – Я не твой спасательный круг, Чонгук. Я человек.

– Ты больше, чем человек, – прошептал Чонгук, делая шаг к нему. – Ты… мой центр вселенной. Мое проклятие и мое спасение.

Он остановился в шаге от Сокджина.

– Сегодня ты стал моим мужем. Но я не прикоснусь к тебе, если ты этого не хочешь. Ты можешь спать здесь. А я буду спать в своей комнате. Ты все еще можешь сказать «нет».

И снова этот выбор. Иллюзия выбора. Сокджин смотрел в его темные, гипнотизирующие глаза и понимал, что это ловушка. Если он скажет «нет», ничего не изменится. Он так и останется красивой статуей в клетке, объектом для молчаливого поклонения. Он будет жить в вечном ожидании, в вечном страхе. А если он скажет «да»…

Если он скажет «да», он пересечет последнюю черту. Он добровольно отдаст себя монстру. Но в этой добровольной сдаче была своя, извращенная сила. Он не будет жертвой. Он станет соучастником. Партнером в этом безумии.

Он медленно поставил бокал на стол. Сделал шаг вперед, сокращая расстояние между ними. Он поднял руку и коснулся щеки Чонгука. Кожа была горячей. Под пальцами билась жилка.

– А если я хочу? – тихо, с вызовом спросил он.

В глазах Чонгука на мгновение вспыхнуло пламя. Он не ожидал этого. Он был готов к отказу, к борьбе, но не к капитуляции на чужих условиях. Он накрыл руку Сокджина своей, прижимая ее к своей щеке.

– Тогда не вини меня за то, что я не смогу остановиться, – хрипло ответил он.

Он наклонился и поцеловал его.

Это был не нежный поцелуй. Это был шторм. Столкновение двух миров. В нем была вся одержимость Чонгука, вся его накопленная за эти недели нежность и голод. А со стороны Сокджина – вся его ярость, все его отчаяние и внезапно проснувшееся, постыдное любопытство. Он отвечал на поцелуй, кусая губы альфы, вплетая пальцы в его волосы, пытаясь то ли оттолкнуть, то ли притянуть еще ближе.

Чонгук поднял его на руки так легко, словно он ничего не весил, и понес к кровати. Он не срывал с него одежду. Он снимал ее медленно, благоговейно, как будто раздевал божество, целуя каждый открывшийся сантиметр кожи. Он был одновременно и грубым хищником, и покорным рабом. Он подчинял и подчинялся.

И Сокджин, к своему ужасу, плавился под его прикосновениями. Его тело, так долго жившее в напряжении и страхе, предавало его, откликаясь на ласку. Он ненавидел себя за это. Ненавидел Чонгука за то, что тот заставлял его это чувствовать. Но он не мог остановиться.

Когда Чонгук вошел в него, это было не больно. Это было… всепоглощающе. Словно недостающий фрагмент встал на свое место, завершая картину их безумия. Сокджин выгнулся, закричал – то ли от боли, то ли от наслаждения, то ли от осознания того, что он окончательно и бесповоротно пропал. Он больше не был просто пленником. Он стал частью своего тюремщика. Они были двумя половинками одного разбитого зеркала, навсегда связанные трещиной, прошедшей через их души.

***

Прошло два месяца. Жизнь вошла в новую, странную колею. Чонгук сдержал свое слово – он не запирал больше дверь апартаментов Сокджина. Более того, он настоял, чтобы тот переехал в его хозяйскую спальню. Теперь вся квартира была их общим пространством. Их общей клеткой.

Их отношения были похожи на сложный, опасный танец. Днем они почти не виделись. Чонгук уезжал по своим темным делам, а Сокджин оставался один в огромном пентхаусе. Он читал, рисовал, смотрел фильмы. Вечером Чонгук возвращался, и они ужинали вместе. Иногда в тишине, иногда обмениваясь короткими, ничего не значащими фразами. А ночи… ночи принадлежали им. Они были наполнены яростной, отчаянной страстью, в которой смешивались ненависть и нежность, желание обладать и потребность раствориться друг в друге.

Сокджин играл свою роль безупречно. Роль гордой, холодной королевы, которая снизошла до своего варвара-короля. Он принимал дорогие подарки с вежливым равнодушием. Он позволял Чонгуку ласкать себя, но сам редко проявлял инициативу. Он держал дистанцию, не позволяя альфе заглянуть ему в душу. Он думал, что контролирует ситуацию.

А потом его начало тошнить по утрам.

Сначала он списал это на стресс. Потом – на еду. Но когда к тошноте добавилось постоянное головокружение и странная чувствительность к запахам, в его душу закралось ледяное подозрение. Он вспомнил ту первую ночь. В пылу страсти и ненависти они не думали о предохранении. Никто из них не думал.

В тот день Чонгук вернулся раньше обычного и застал Сокджина в ванной, бледного как полотно, над унитазом.

– Что с тобой? – в голосе альфы прозвучала неподдельная тревога. Он тут же оказался рядом, поддерживая его за плечи.

– Ничего, – прошипел Сокджин, отталкивая его руку. – Просто отравился твоей фуа-гра.

Но Чонгука было не обмануть. Он видел все. В его глазах мелькнула догадка, а затем – такая буря эмоций, что Сокджину стало страшно. Там была надежда, неверие, восторг и первобытный собственнический инстинкт.

Через час в пентхаусе был лучший врач из самой дорогой частной клиники Сеула. После короткого осмотра и экспресс-анализа крови он вышел в гостиную, где его ждал Чонгук. Сокджин сидел на диване, закутавшись в плед, и чувствовал себя экспонатом на выставке.

– Поздравляю, господин Чон, – с подобострастной улыбкой сказал врач. – Ваш супруг беременен. Срок – около восьми недель.

Мир Сокджина остановился. Он знал. Он догадывался. Но услышать это вслух… Это был приговор. Окончательный. Ребенок. Ребенок от этого монстра. Это была цепь, которую уже никогда не разорвать.

Он ожидал, что Чонгук будет рад. Но он не был готов к тому, что увидел.

Чонгук медленно повернулся к нему. На его лице, обычно непроницаемом, как маска, отражалось чистое, незамутненное, почти детское счастье. Он смотрел на Сокджина так, словно тот подарил ему всю вселенную. Он подошел к нему, опустился на колени и осторожно, почти со страхом, положил руку на его еще плоский живот.

– Наш… – прошептал он, и в его голосе дрогнули слезы. – Наш ребенок.

И в этот момент Сокджин понял. Его игра окончена. Он проиграл. Он больше не королева, держащая оборону. Он – инкубатор. Священный сосуд, вынашивающий наследника темной империи. И его ценность в глазах этого маньяка только что возросла в тысячу раз.

***

С этого дня начался новый виток безумия. Чонгук окружил его такой удушающей заботой, что хотелось лезть на стену. За ним по пятам ходила прислуга, готовая выполнить любой каприз. Его рацион контролировался диетологом. Каждый его шаг отслеживался по камерам. Чонгук запретил ему даже подходить к мольберту, заявив, что запах краски может навредить ребенку.

Сокджин задыхался. Он снова оказался в клетке, только теперь ее прутья были выкованы не из стали, а из ваты и шелка.

Первые дни он молча терпел. А потом в нем что-то щелкнуло. Гнев, который, как он думал, выгорел, вспыхнул с новой силой. Но теперь это был другой гнев. Не отчаянный, а холодный и расчетливый.

Если он – священный сосуд, то этому сосуду позволено все.

Началось все с малого.

– Убери эти розы, – сказал он однажды утром служанке, которая принесла свежий букет. – От их запаха меня тошнит. Я хочу пионы. Розовые.

Через час весь пентхаус был заставлен вазами с роскошными розовыми пионами, которые, судя по всему, доставили спецрейсом из какой-нибудь Голландии.

Сокджин почувствовал вкус власти.

Ночью, когда Чонгук обнял его во сне, он резко сел на кровати.

– Что такое? – тут же проснулся альфа.

– От тебя пахнет табаком, – капризно заявил Сокджин. – Мне неприятно.

Чонгук не курил. Но он встречался с людьми, которые курили. На следующее утро он приказал установить в пентхаусе самую современную систему очистки воздуха и скупил, кажется, половину парфюмерного магазина в поисках аромата, который одобрит его супруг.

Царство террора Ким Сокджина началось.

– Эта рыба слишком соленая. Я хочу клубники.

– Сейчас февраль, Джин-а.

– Я. Хочу. Клубники. – Он посмотрел на Чонгука своими огромными, полными вселенской скорби глазами. – Наш малыш хочет клубники. Ты же не откажешь своему ребенку?

Через три часа на столе стояла хрустальная ваза с самой крупной и ароматной клубникой, которую, по словам Юнги, доставили вертолетом с какой-то элитной фермы на острове Чеджу.

Чонгук не просто потакал его капризам. Он наслаждался ими. Каждый новый заскок своего омеги он воспринимал как доказательство его любви и зависимости. Он видел в этом не бунт, а милые причуды беременного супруга. Он с восторгом наблюдал, как его холодная, гордая королева превращается в капризного, требовательного ребенка. Он был счастлив.

А Сокджин, изводя его и всю прислугу, чувствовал злорадное удовлетворение. Это была его месть. Мелкая, жалкая, но единственно доступная. Он не мог сбежать. Он не мог бороться. Но он мог сделать их жизнь невыносимой.

Однажды ночью, около трех часов, он проснулся и растолкал Чонгука.

– Что случилось, любовь моя? – сонно пробормотал альфа, тут же готовый сорваться и выполнить любой приказ.

– Я хочу посмотреть на звезды, – заявил Сокджин.

– Джин, мы на последнем этаже небоскреба. Ты можешь смотреть на звезды прямо из окна.

– Нет, – надул губы Сокджин. – Здесь слишком светло. Огни города все портят. Я хочу настоящих звезд. В горах. Где темно и тихо.

Чонгук на мгновение замер. Это была самая абсурдная просьба из всех. Ехать среди ночи в горы…

– Хорошо, – сказал он, вставая с кровати. – Собирайся. Поедем.

Сокджин опешил. Он был уверен, что на этот раз получит отказ. Что Чонгук наконец-то поймет, что он просто издевается. Но тот уже одевался, на ходу отдавая по телефону приказы охране подготовить машину и обеспечить безопасность маршрута.

Через полчаса они ехали в бронированном внедорожнике по ночному шоссе, прочь из города. Сокджин сидел на заднем сиденье, укутанный в кашемировый плед, а Чонгук сидел рядом, держа его за руку и глядя на него с обожанием.

Они остановились на небольшой смотровой площадке высоко в горах. Чонгук вывел его из машины и подвел к самому краю. Здесь, вдали от города, небо было другим. Чернильно-черное, бархатное, усыпанное мириадами бриллиантовых звезд. Было холодно и тихо.

Сокджин смотрел на это величие, и вся его мелочная злость, все его капризы показались ему такими жалкими и глупыми. Он просто стоял и дышал холодным, чистым воздухом.

Чонгук обнял его сзади, утыкаясь носом в его волосы.

– Нравится? – прошептал он.

Сокджин не ответил. Он просто кивнул.

– Все, что ты захочешь, Джин, – тихо продолжил Чонгук, прижимая его к себе. – Весь мир. Я положу его к твоим ногам. Только будь со мной. Только будь моим.

И Сокджин стоял в его объятиях, под этим бесконечным звездным небом, и впервые за долгое время чувствовал не ненависть и не страх. А что-то другое. Странное, теплое, пугающее чувство, похожее на… покой. Он был в объятиях монстра, который украл его жизнь, но который был готов перевернуть мир ради его малейшей прихоти.

Он медленно повернул голову и посмотрел на Чонгука. В свете звезд его лицо не казалось таким жестким. В его глазах отражалось все ночное небо.

«Ты сломаешь меня», – когда-то сказал ему Тэхён.

Сокджин посмотрел на звезды, потом на человека, который его обнимал, и положил руку на свой живот, где зародилась новая жизнь.

Возможно, он уже был сломан. А может быть, только сейчас, в этой безумной, изломанной любви, он впервые становился целым.