Черная молния
Безмолвие рухнувшего трона
Тишина, воцарившаяся в доме после ухода Алекса, была не просто отсутствием звуков. Она была материальной, тяжелой и удушливой, словно всё пространство вокруг нас внезапно превратилось в вакуум. Я стоял посреди прихожей, глядя на распахнутую настежь дверь, в которую всё еще врывался промозглый ночной ветер, принося с собой запах озона и далекого городского шума.
Мой взгляд упал на пол. Там, где только что стоял мой младший сын, остались опаленные следы — черная молния выжгла паркет, оставив рваные отметины, похожие на шрамы. Эти следы казались мне приговором.
– Он не вернется, – голос Хэ-Ин был едва слышным, надтреснутым.
Я обернулся и почувствовал, как сердце сжимается от невыносимой боли. Моя жена, всегда такая сильная, грациозная и несгибаемая, сейчас выглядела так, словно из неё вытянули весь свет. Она сидела на нижней ступеньке лестницы, обхватив себя руками, и по её лицу непрерывным потоком текли слезы. Она не кричала, не билась в истерике — она рыдала беззвучно, и это было гораздо страшнее.
– Хэ-Ин... – я сделал шаг к ней, протягивая руку.
– Не трогай меня, Джинву, – она вскинула голову, и в её глазах, обычно ясных и теплых, я увидел отражение той же бездны, что была у Алекса. – Посмотри на это. Посмотри, что мы сделали.
– Мам, мы просто хотели как лучше, – Сухо стоял у стены, его лицо было бледным, а кулаки сжаты так, что костяшки побелели. – Он вел себя как безумец, он связался с преступниками...
– Он связался с людьми, Сухо! – Хэ-Ин внезапно сорвалась на крик, и её голос эхом отразился от высоких потолков. – С живыми, несовершенными людьми! А мы? Кем были мы для него все эти годы? Образцами? Идолами?
Она закрыла лицо руками, и её плечи затряслись от нового приступа рыданий.
– Мы никогда его не понимали, – донесся её глухой голос из-под ладоней. – Мы следили за ним, как за опасным монстром в подземелье. Мы измеряли уровень его маны, следили за его передвижениями, обсуждали его «проблемное поведение» за ужином... Мы пропустили момент, когда наш сын превратился в загнанного зверя.
Я опустился на колени перед ней, игнорируя холод и пустоту внутри себя. Я, Теневой Монарх, правитель легионов, который мог одним словом заставить содрогнуться миры, сейчас чувствовал себя ничтожным. Все мои силы, всё моё бессмертие не стоили и ломаного гроша, если я не смог защитить собственного ребенка от самого себя.
– Хэ-Ин, посмотри на меня, – я мягко взял её за запястья, отводя руки от лица. – Мы совершили ошибку. Страшную ошибку. Но мы найдем его. Я пришлю всех своих теней, я...
– Нет! – она вырвала руки, и в её взгляде вспыхнула ярость. – Ты так ничего и не понял, Джинву! Твои тени — это то, что он ненавидит больше всего. Каждая тень, которую ты посылаешь за ним, — это еще один гвоздь в гроб его доверия. Он никогда нас не простит. Слышишь? Никогда.
Эти слова ударили меня сильнее, чем кулак Алекса. Потому что это была правда. Я чувствовал это каждой клеткой своего существа. Алекс не просто ушел — он вырвал себя из нашей семьи с корнем, оставив на этом месте кровоточащую рану.
– Где мы его упустили? – прошептал я, глядя в пустоту. – Когда это началось?
– С самого начала, папа, – Сухо подошел ближе и сел на пол рядом с нами. Его голос был полон горечи. – Мы всегда были «идеальными». Ты — легендарный герой, спасший мир. Мама — лучшая из лучших. Я — твой верный наследник. А Алекс... он всегда был другим. Он не хотел быть тенью. Он хотел быть светом, пусть даже этот свет — черная молния, которая всё разрушает.
Сухо посмотрел на свои руки, на которых всё еще были видны следы недавней тренировки.
– Мы заставляли его соответствовать стандарту, которого он не просил. Мы гордились его силой, но боялись её природы. Мы любили его как «сына Сон Джинву», но забыли любить его как Алекса.
Хэ-Ин снова всхлипнула, прислонившись головой к перилам лестницы.
– Я помню, как он в десять лет нарисовал свой первый узор на руке фломастером, – прошептала она, и слабая, болезненная улыбка коснулась её губ. – Он пришел ко мне и сказал: «Мама, смотри, я теперь как воин из сказки». А я... я отругала его. Сказала, что сыну такого человека, как Джинву, не подобает разрисовывать себя как уличному хулигану. Я смывала этот рисунок мылом, а он плакал. Не от боли, а от того, что я не поняла его сказку.
Я закрыл глаза. Воспоминания начали всплывать одно за другим, каждое — как удар ножом.
Вот Алекс в двенадцать лет пытается показать мне свои первые успехи в управлении энергией, а я говорю ему, что это «нестабильно» и «опасно», и приставляю к нему Игриса для «присмотра».
Вот он в четырнадцать просит разрешить ему пойти в обычную художественную школу, а я настаиваю на индивидуальных тренировках с лучшими охотниками, потому что «безопасность превыше всего».
Мы строили вокруг него крепость, думая, что защищаем его от мира. Но на самом деле мы строили тюрьму, защищая мир от него — и его от нас.
– Он нашел Ли Вона, – продолжала Хэ-Ин, вытирая глаза краем шали. – Этот мальчик-адвокат... он увидел в Алексе не монарха, не угрозу и не инструмент. Он увидел в нем человека. И Алекс пошел за ним, потому что это единственный человек, который не пытался его «исправить».
Я встал и подошел к окну. Внизу, в саду, тени деревьев казались мне сейчас уродливыми, искаженными существами. Моя сила, которой я так гордился, вдруг показалась мне проклятием.
– Я всегда думал, что если я буду достаточно сильным, я смогу защитить свою семью от любой беды, – сказал я, глядя на свое отражение в стекле. – Но я оказался бессилен против самого себя. Я принес войну в собственный дом, сам того не замечая.
– Что нам теперь делать? – Сухо поднял глаза на меня. – Мы не можем просто оставить его там, с этим адвокатом, в этих криминальных разборках.
– Мы сделаем то, что должны были сделать давно, – я обернулся к ним. Мой голос обрел ту твердость, которая приходит после осознания катастрофы. – Мы перестанем быть Монархами и Охотниками. Мы будем просто семьей, которая ждет своего блудного сына.
Хэ-Ин подняла на меня полные боли глаза.
– Ты думаешь, это поможет? После того, что он наговорил? После того, как он ударил меня?
– Он ударил не тебя, Хэ-Ин, – я подошел к ней и присел рядом. – Он ударил ту стену, которую мы построили между ним и нами. Ему нужно было разрушить её, чтобы не задохнуться.
Я взял её за руку — ту самую, которую он коснулся в ярости. На коже всё еще виднелось легкое покраснение.
– Он ненавидит нас сейчас, и у него есть на это полное право, – продолжал я. – Мы не будем его преследовать. Мы не будем навязывать свою помощь. Игрис будет следить издалека только для того, чтобы его не убили в подворотне. Но во всём остальном... он свободен.
– Свободен? – Сухо нахмурился. – Пап, ему шестнадцать!
– Ему шестнадцать, и у него сила, способная аннигилировать моих маршалов, – горько усмехнулся я. – Он уже не ребенок, Сухо. Он — личность, которую мы пытались стереть. Теперь нам остается только ждать, когда он переболеет этой свободой и, возможно, однажды захочет вернуться. Не к «Монарху Теней», а к отцу.
Хэ-Ин снова зарыдала, но на этот раз в её плаче было меньше безысходности и больше тихой печали. Она прижалась к моему плечу, и я чувствовал, как её тело содрогается от рыданий.
– Джинву... а если он никогда не вернется? Если эта черная молния выжжет в нем всё доброе, что мы в него заложили?
– Тогда это будет моим самым большим грехом, – ответил я, глядя на луну, которая скрывалась за тучами. – Но я верю в него. Он — твой сын, Хэ-Ин. В нем живет твоя храбрость. И он — мой сын. В нем живет моё упрямство. Он справится.
Мы просидели в прихожей до самого рассвета. Никто не ушел в свои комнаты, никто не пытался заснуть. Мы сидели в осколках нашего идеального мира, и каждый из нас по-своему оплакивал того мальчика, которого мы потеряли.
Когда первые лучи солнца коснулись выжженных следов на паркете, я понял одну вещь. Моё бессмертие было величайшей ложью. Потому что в эту ночь я умер вместе с уходом Алекса. И теперь мне предстояло родиться заново — не как богу, а как человеку, который должен заслужить прощение собственного сына.
– Игрис, – позвал я мысленно.
– Да, мой господин, – отозвался рыцарь из пустоты.
– Где он?
– Он в старой квартире на окраине. С ним тот человек, Ли Вон. Они... они просто сидят и смотрят в окно. Молодой господин спокоен, но его мана всё еще нестабильна.
– Не вмешивайся. Даже если он тебя обнаружит и попытается уничтожить — не сопротивляйся. Просто будь рядом.
– Слушаюсь.
Я открыл глаза и посмотрел на Хэ-Ин. Она уснула, измученная слезами, положив голову мне на колени. Сухо дремал рядом, прислонившись к стене. В этом утреннем свете они казались такими хрупкими.
Я осторожно коснулся волос жены.
– Мы вернем его, Хэ-Ин, – прошептал я в тишину дома. – Не силой. Не властью. А той любовью, которую мы забыли ему показать. Даже если на это уйдут столетия.
Но где-то в глубине души я слышал треск черной молнии. И этот звук напоминал мне о том, что прощение — это единственная вещь, которую нельзя забрать силой. Его можно только получить в дар. И я не был уверен, что заслужил этот дар.
Дом Сон Джинву, некогда символ незыблемого могущества, теперь стоял погруженный в траур. Тень Монарха была длинной, но она не могла согреть тех, кто в ней нуждался. И пока черная молния Алекса танцевала в ночи Сеула, мы оставались лишь зрителями в пьесе, которую сами же и написали.
– Прости нас, Алекс, – сорвалось с моих губ.
Слова утонули в утреннем тумане, так и не достигнув адресата. Но в этот момент я впервые за много лет почувствовал себя по-настоящему живым. Боль была доказательством того, что я еще человек. И эта боль была моим единственным мостом к сыну, который ушел в темноту, чтобы найти свой собственный свет.
Я поднял Хэ-Ин на руки, чтобы отнести её в спальню. Она что-то пробормотала во сне — имя Алекса. Я прижал её к себе крепче. Нам предстоял долгий путь через пустыню, которую мы сами создали. И каждый шаг по этой пустыне будет напоминанием о том, что даже боги совершают ошибки. Особенно когда они забывают, что значит быть просто отцом.
За окном проснулся город. Люди спешили по своим делам, не зная, что мир, который они считали стабильным, только что дал глубокую трещину. Но для меня этот мир больше не имел значения. Имел значение только один мальчик с ярко-голубыми глазами и черной молнией в сердце, который сейчас где-то там, на другом конце города, учился дышать без нас. И я молился — не богам, которых я превзошел, а самой жизни — чтобы этот вдох не стал для него последним.