← Назад к обзору

Чудо

Шрамы на сердце и десять кончиков боли

Прошла неделя с того дня, как жизнь в огромных апартаментах Ямато и Микеля изменилась навсегда. Огромная квартира на семь комнат, которая раньше казалась воплощением минимализма и строгого стиля, постепенно обрастала мягкими деталями: повсюду лежали пушистые ковры, на низких столиках стояли тарелки с нарезанными фруктами, а острые углы дорогой мебели были предусмотрительно закрыты силиконовыми накладками.

Ноэль — маленький Эля — начал понемногу осваивать пространство. Его походка была странной, неуверенной; ноги, атрофированные долгим пребыванием в тесной клетке, плохо слушались. Он передвигался короткими, рваными перебежками, часто заваливаясь на бок или опираясь руками о стены. Тонкая кожа на коленках была постоянно содрана, но он не плакал от этих мелких падений. После того, что он пережил в лаборатории, обычные ссадины казались ему чем-то несущественным.

Он всё ещё оставался пугливым, как лесной зверек. Любой резкий звук — падение ключей, громкий смех по телевизору — заставлял его мгновенно падать на пол и закрывать голову крыльями. Его нимб, всё такой же кривой и надломленный, мерцал тускло-серым, отражая его внутреннее состояние.

Однако между ним и хозяевами дома начала протягиваться тонкая нить доверия. Эля больше не забивался в угол, когда Ямато входил в комнату. Напротив, он часто замирал и подолгу наблюдал за высоким мужчиной своими жуткими и прекрасными глазами, в которых зрачки-точки то сужались, то расширялись, словно диафрагма фотоаппарата.

– Смотри, Ямато, он пытается что-то сказать, – прошептал Микель одним погожим утром, когда они сидели в гостиной.

Ноэль стоял у окна, указывая тонким пальцем на птицу за стеклом. Он издал короткий, гортанный звук, похожий на негромкое мычание, а затем тихо заскулил, подергивая хвостом. Десять белых кончиков на конце его хвоста зашевелились, как маленькие щупальца.

– Он хочет на улицу? – Ямато отложил планшет с годовым отчетом и мягко улыбнулся мальчику. – Эля, ты хочешь погулять?

Мальчик обернулся, его левый белый глаз блеснул. Он снова мыкнул, на этот раз чуть требовательнее, и сделал несколько кривых шагов в сторону Ямато, покачиваясь всем телом.

– Ему нужно время, чтобы научиться формировать звуки, – Микель подошел к ребенку и осторожно погладил его по спутанным черным волосам. – Его голосовые связки целы, но он никогда не использовал их для общения. Только для крика.

В этот субботний день в доме царила редкая атмосфера уюта. Ямато, решив устроить выходной, возился на кухне. Он, несмотря на свой статус успешного бизнесмена, любил готовить для Микеля, а теперь и для их маленького подопечного. Запах свежих овощей и запеченного мяса наполнял квартиру. Микель помогал ему, нарезая салат и попутно рассказывая о новых методиках реабилитации, которые он вычитал в медицинских журналах.

– Я думаю, нам стоит пригласить логопеда, который работает с травмированными детьми, – говорил Микель, помешивая соус. – Но сначала нужно, чтобы он привык к прикосновениям без страха.

– Согласен, – отозвался Ямато, отправляя противень в духовку. – Главное — не торопить его. Эля и так делает успехи. Ты видел, как он сегодня сам дошел до ванной? Без поддержки.

Они улыбнулись друг другу, наслаждаясь моментом спокойствия. Ноэль в это время находился в своей комнате. Он любил сидеть на полу среди подушек, перебирая те самые десять кончиков своего хвоста — это было его единственное развлечение, которое он принес с собой из того ада.

Внезапно по квартире пронесся резкий сквозняк. Окно в кабинете Ямато, вероятно, не было закрыто до конца, и мощный поток воздуха ударил в распахнутую дверь детской.

Тяжелая дубовая дверь, снабженная мощным доводчиком, который Ямато еще не успел отрегулировать, с грохотом сорвалась с места.

В следующую секунду тишину квартиры разорвал крик.

Это не был тот хриплый вопль, который они слышали в ванной. Это был тонкий, пронзительный, почти ультразвуковой визг, полный невыносимой, острой боли.

Ямато и Микель сорвались с места одновременно. Нож со стуком упал на кафель, полотенце было отброшено в сторону. Они неслись по коридору, и сердце каждого из них уходило в пятки.

– Эля! – закричал Микель, первым врываясь в коридор перед детской.

Картина, представшая перед ними, была ужасающей.

Ноэль лежал на полу, извиваясь всем телом. Его лицо было искажено гримасой боли, из глаз брызнули слезы. Тяжелая дверь захлопнулась до самого конца, и в узкой щели между дверным полотном и косяком оказался зажат его хвост. Причем не просто кончик, а почти половина — то самое место, где он разделялся на десять ответвлений.

– Боже! – выдохнул Ямато. Он мгновенно бросился к двери и, уперевшись плечом, с силой потянул ручку на себя.

Дверь поддалась не сразу, словно не желая выпускать свою добычу. Когда щель расширилась, Ноэль сдавленно вскрикнул и отполз назад, прижимая поврежденный хвост к груди.

Микель упал на колени рядом с ним, его руки дрожали.

– Тише, малыш, тише... Дай я посмотрю, – голос медбрата срывался.

Но Ноэль был не в себе. У него началась настоящая истерика. Боль, резкая и пульсирующая, наложилась на старые страхи. Для него это не было случайностью. В его израненном сознании это было очередным нападением, капканом, который захлопнулся на его теле.

Он начал биться в руках Микеля, отталкивая его ослабевшими руками. Его крылья раскрылись во всю ширину, судорожно хлопая и задевая мебель. Нимб над головой вспыхнул ярко-алым, тревожным светом, который пульсировал в такт его крикам.

– Эля, посмотри на меня! – Ямато попытался перехватить его за плечи, чтобы он не причинил себе еще больше вреда. – Это я, Ямато! Мы здесь!

Мальчик зашелся в кашле, из его горла вырывались клокочущие звуки. Он не просто плакал — он захлебывался собственным ужасом. Его хвост, обычно такой подвижный, сейчас выглядел страшно: на месте зажима кожа была содрана, проступила темная, почти черная кровь, а несколько кончиков безвольно повисли, словно перебитые.

– Ямато, держи его крепко! – скомандовал Микель, мгновенно переходя в режим профессионала, хотя в его карих глазах стояли слезы. – Нужно остановить кровотечение и проверить, нет ли переломов!

Ямато обхватил Ноэля сзади, прижимая его спиной к своей широкой груди. Он чувствовал, как бешено колотится маленькое сердце, как напряжены все мышцы ребенка.

– Ш-ш-ш... Маленький, всё кончилось. Дверь открыта. Мы тебя держим, – Ямато заговорил низким, вибрирующим голосом, стараясь создать вокруг мальчика кокон из спокойствия.

Ноэль продолжал скулить, его тело сотрясала крупная дрожь. Он вцепился зубами в свое полотенце, которое лежало рядом, пытаясь заглушить крик.

Микель осторожно, едва касаясь, взял поврежденный хвост в руки.

– О нет... – прошептал он. – Четыре кончика сильно раздроблены. Ямато, мне нужно принести аптечку, ту, что с сильными обезболивающими. Я не смогу обработать это просто так, он умрет от болевого шока.

– Беги, я его держу, – Ямато крепче сжал объятия.

Пока Микель бежал в другую комнату, Ямато начал медленно раскачиваться из стороны в сторону вместе с ребенком.

– Посмотри на меня, Эля. Только на меня.

Мальчик с трудом повернул голову. Его глаза были залиты слезами, зрачки метались, не в силах сфокусироваться. Черный и белый глаза в этот момент казались окнами в бездну страдания.

– Ты в безопасности. Это был ветер. Просто глупый ветер, – Ямато осторожно коснулся губами лба мальчика, прямо под мерцающим нимбом. – Я убью эту дверь, слышишь? Я её сниму и сожгу, если ты захочешь.

Ноэль издал долгий, тягучий стон и вдруг уткнулся лбом в шею Ямато. Его пальцы впились в футболку бизнесмена, разрывая дорогую ткань. Хвост продолжал кровоточить, пачкая светлый ковер, но ребенок, кажется, на мгновение затих, почувствовав тепло человека.

Микель вернулся с чемоданчиком. Его движения были быстрыми и точными.

– Сейчас будет небольшой укол, Эля. Будет чуть-чуть больно, а потом всё пройдет, – Микель быстро протер участок кожи на бедре мальчика антисептиком.

Ноэль вздрогнул, когда игла вошла в мышцу, и снова закричал, но на этот раз тише. Силы покидали его. Через несколько минут лекарство начало действовать. Его веки отяжелели, движения стали вялыми, а крики перешли в тихое, жалобное поскуливание.

– Хорошо, – выдохнул Микель, вытирая пот со лба. – Теперь я могу обработать раны. Ямато, не отпускай его, он должен чувствовать опору.

Следующие полчаса прошли в напряженном молчании, прерываемом лишь всхлипами Ноэля. Микель аккуратно промывал раны на хвосте. Это было сложное зрелище: необычная анатомия экспериментального существа пугала и восхищала одновременно. Внутри хвоста вместо обычных костей были тонкие, гибкие хрящи, которые сейчас были повреждены.

– Я наложу шины на эти четыре отростка, – шептал Микель, работая бинтами. – Кожа заживет быстро, у него повышенная регенерация, я заметил это по синякам. Но хрящи должны срастись правильно.

Когда всё было кончено, хвост Ноэля представлял собой странную конструкцию из бинтов и маленьких фиксаторов. Мальчик выглядел совершенно изможденным. Он лежал на руках у Ямато, бледный как полотно, его нимб почти погас, едва заметно мерцая пепельным светом.

– Нужно переложить его в кровать, – Микель убрал инструменты. – Я дам ему еще успокоительного на ночь.

Они осторожно перенесли его в спальню. Ямато не уходил, пока Ноэль не уснул глубоким, тяжелым сном под воздействием препаратов.

Выйдя в коридор, Ямато первым делом подошел к той самой двери. Его лицо, обычно спокойное и бесстрастное, сейчас выражало холодную ярость. Он сорвал декоративную панель доводчика и мощным рывком выкрутил болты, удерживающие механизм.

– Ямато? – Микель подошел к нему сзади и положил руку на плечо.

– Я поставлю здесь магнитные стопоры, которые не дадут двери закрыться ни при каком ветре, – глухо сказал Ямато. – И я вызову бригаду, чтобы они переделали все двери в этом крыле. Никаких доводчиков. Никаких захлопывающихся замков.

Микель прислонился лбом к спине мужа. Его трясло от пережитого стресса.

– Он так кричал... Ямато, я на секунду подумал, что он снова там, в подвале. В его глазах был такой ужас, словно мы его предали.

Ямато развернулся и крепко обнял мужа.

– Мы не предали его. Мы спасли его еще раз. Слышишь? Мы будем ошибаться, Микель. Мир будет причинять ему боль, потому что он хрупкий. Но мы всегда будем рядом, чтобы перебинтовать его раны.

Они стояли в тишине коридора, освещенного мягким вечерним светом. Из кухни всё еще доносился запах запеченного мяса, но аппетита не было.

Позже вечером, когда в квартире воцарилась тишина, Ноэль внезапно проснулся. Он не кричал. Он лежал под одеялом, глядя на свои забинтованные хвосты. Боль притупилась, осталась лишь тяжесть и странное чувство тепла в том месте, где Ямато держал его.

Он медленно, с трудом сел в кровати. Его нимб замерцал чуть ярче. Ноэль посмотрел на дверь своей комнаты. Она была широко распахнута и подперта тяжелой книгой, которую принес Ямато.

Мальчик издал тихий звук, на этот раз совершенно новый. Это не было мычание или скулеж. Это был короткий, прерывистый звук, похожий на попытку произнести вдох.

– Я... – сорвалось с его губ.

Это было не слово, а лишь тень звука, вибрация воздуха. Но для Ноэля это была победа. Он снова посмотрел на свои бинты. Ему было больно, но впервые в жизни после боли последовал не холод клетки, а мягкая постель и заботливые руки.

Он снова лег, сворачиваясь клубком. Десять кончиков его хвоста, даже забинтованные, инстинктивно потянулись в сторону родительской спальни, словно маленькие антенны, ищущие сигнал любви. Он еще не умел говорить, не умел ходить ровно, и его тело было изуродовано людьми, считавшими его «браком». Но этой ночью, несмотря на травму, Ноэль впервые почувствовал, что у него есть что-то, чего не было в лаборатории.

У него была защита.

Ямато и Микель сидели в своей комнате, не выключая свет. Они прислушивались к каждому шороху, готовые сорваться с места по первому зову. Они еще не знали, что Ноэль произнес свой первый звук. Но они знали одно: завтра они проснутся и продолжат бороться за него. Против ветра, против дверей, против всего мира, который когда-то решил, что этот ребенок — просто эксперимент.

Для них он был Элей. Их маленьким, сломленным ангелом, который обязательно научится летать, даже если его крылья пока всего лишь испачканные перья на худой спине.