Чужая среди своих
Там, где кончается тень
Холод ночного леса не отпускал лагерь даже тогда, когда над кронами вековых сосен забрезжил сизый, промозглый рассвет.
Возвращение с Совета всегда оставляло во рту странный привкус — смесь чужих запахов, тревоги и невысказанных обид. Племя Чёрной ночи втягивалось в свой песчаный овраг без единого звука. Они скользили сквозь густые заросли колючего терновника, как струйки темного дыма. Только одна кошка в этой бесшумной веренице привлекала к себе взгляд каждого дозорного, сидевшего на верхушке песчаника.
Алоглазка шла, высоко подняв подбородок, но лапы ее гудели от долгого пути, а сердце все еще билось с перебоями, стоило лишь вспомнить насмешливый прищур янтарных глаз Снегопада.
Возле входа в палатку оруженосцев их встретила Терновница. Темная кошка сидела, обернув тощий хвост вокруг лап, и ее желтые глаза недобро блеснули в утреннем тумане. Рядом переминался с лапы на лапу Черношерст — брат Алоглазки, унаследовавший от матери смоляную, плотную шкуру и угрюмый, тяжелый нрав.
– Вернулись, – процедила Терновница, даже не взглянув на белую шерсть дочери. Ее слова предназначались Ржавнику, шедшему позади. – Надеюсь, племена вдоволь насмеялись? Теперь Скалозвезд будет думать, что в наших лесах водятся только бродячие призраки, а Снежная буря станет задирать нос еще выше.
– Снежная буря получила по носу еще до того, как луна коснулась верхушек дубов, – отрезал Ржавник, не замедляя шага. Он прошел мимо воительницы так близко, что его медно-красный бок едва не задел ее плечо. – А если твои уши забились старым мхом, Терновница, спроси Форелевую звезду, как держалась твоя дочь. Хотя, боюсь, тебя больше заботит цвет ее шерсти, чем честь племени.
Черношерст сердито вздыбил шерсть на загривке, делая шаг вперед:
– Не смей так говорить с нашей матерью, Ржавник! Она воительница чистой крови, а не пришлая…
– Замолчи, – тихо произнесла Алоглазка.
Слова сорвались с ее языка прежде, чем она успела испугаться собственной дерзости. Она остановилась и посмотрела на брата в упор. В сером рассветном свете ее рубиновые глаза казались двумя раскаленными угольками, тлеющими в глубине заснеженной мордочки.
Черношерст поперхнулся воздухом и невольно отступил на полшага. Он привык видеть сестру сгорбленной, виноватой, ищущей темный угол, где можно было спрятать свой «неправильный» окрас. Но сейчас перед ним стояла кошка, которая только что выдержала насмешки лучшего молодого воина чужого племени и заставила его замолчать.
– Я такая же ученица племени Чёрной ночи, как и ты, Черношерст, – ровным голосом проговорила Алоглазка. Ее хвост с тремя серыми кольцами на кончике спокойно опустился на сырой песок. – И если ты считаешь, что я позорю племя, докажи на тренировочной поляне, что твои когти острее моих.
В лагере повисла тяжелая, гулкая тишина. Несколько воителей, разбиравших утреннюю кучу с добычей, замерли с кусками мышей в зубах.
Сверель, стоявшая чуть позади, едва слышно фыркнула в усы, сдерживая победное мурлыканье. Ее медная мордочка сияла от гордости за подругу.
Терновница медленно перевела взгляд на белую кошку, и в глубине ее глаз мелькнуло что-то похожее на растерянность, сменившуюся глухой яростью.
– Идем, Черношерст, – холодно бросила мать, разворачиваясь к палатке воителей. – Нам незачем тратить дыхание на тех, кого Звездное племя отметило печатью слабости.
Они ушли, растворившись в полумраке еловых веток, а Алоглазка только сейчас почувствовала, как мелко дрожат подушечки ее лап. Храбрость схлынула, оставив после себя сосущую пустоту в животе.
– Ну и ну, – пробасил Ржавник, толкнув ее носом в лопатку. Толчок был грубоватым, но в голосе старого воина не слышалось ни капли упрека. – Я уж думал, ты до сезона Голых Деревьев будешь прятать нос под хвост. Неплохо для кошки, которая еще вчера боялась собственной тени. А теперь — живо в палатку. Спать два часа. После полудня мы идем к границе Снежной бури.
Сердце Алоглазки пропустило резкий удар.
– К границе?..
– Оглохла? – прищурился Ржавник, дернув темно-бурым ухом. – Форелевая звезда велела проверить метки вдоль Мелководного ручья. Коты Снежной звезды в последнее время слишком близко подходят к нашим березам. Заодно посмотрим, как ты держишь стойку на открытом пространстве. Спать, я сказал!
***
В палатке оруженосцев пахло прелыми листьями, сухим папоротником и теплом спящих тел. Ветроуска и Орешник еще не вернулись с рассветного патруля, поэтому в дальнем углу было тихо и свободно.
Сверель шумно плюхнулась на свою подстилку, сгребая лапами серый мох, и нетерпеливо заерзала:
– Ложись сюда, к стенке, тут меньше сквозит. Ну ты дала! Ты видела морду Черношерста? Он выглядел так, будто проглотил живую жабу целиком!
Алоглазка свернулась клубком, уткнувшись носом в пушистый белый хвост. Несмотря на усталость, сон не шел. Стоило закрыть глаза, как перед ней возникала залитая лунным светом поляна Четырех Деревьев. И наглый, лоснящийся кот с серыми полосами под горящими желтыми глазами.
«В Снежной буре ты не будешь уродиной. Ты будешь… красивой. Одной из нас».
Его слова звенели в ушах назойливым комариным писком. Почему он это сказал? Чтобы подразнить ее? Чтобы выманить слабую кошку на чужую землю и доказать превосходство своего племени? Или… или среди тех берез и светлых осин действительно было место для такой, как она?
– Сверель? – шепотом позвала она в темноту палатки.
– М-м-м? – отозвалась подруга, уже сладко причмокивая во сне.
– А племя Снежной бури… они правда другие?
Сверель тяжело вздохнула, приоткрыв один светло-зеленый глаз:
– Другие, конечно. Они вечно воображают себя кусками чистого льда, упавшими со звезд. Думают, раз у них шкуры белые да пепельные, так весь лес должен перед ними расступаться. Отец говорит, что в бою они хитрые, но дерутся без нашей лесной хватки. Боятся испачкать свои драгоценные бока в смоле. А почему ты спрашиваешь? Опять думаешь об этом хвастуне Снегопаде?
Алоглазка почувствовала, как кончики ее ушей вспыхнули жаром.
– Нет. Просто… он звал меня в свое племя.
Сверель мгновенно подобрала под себя лапы и уставилась на подругу с круглыми от ужаса и возмущения глазами.
– Что?! Этот наглый… этот облезлый комок шерсти посмел звать тебя в Снежную бурю?! Да как у него язык не отсох! Я знала, что надо было вцепиться ему в морду прямо на Совете! Плевать на перемирие, предки бы меня поняли!
– Тише ты! – испуганно зашипела Алоглазка, прижимая уши. – Разбудишь весь лагерь!
– Пусть слышат! – сердито буркнула Сверель, но голос все же понизила до яростного полушепота. – Он просто хочет ослабить нас. Или посмеяться. Ты не должна даже слушать его, слышишь? Ты родилась здесь. Твой дом — этот овраг, даже если некоторые пустоголовые соплеменники не понимают своего счастья. У тебя есть я. Есть отец. Форелевая звезда за тебя кому угодно хвост оторвет. Куда ты пойдешь? К этим белым задавакам?
– Я никуда не пойду, – тихо, но искренне ответила Алоглазка. Она потянулась и лизнула Сверель в медную щеку. – Я сказала ему, что мое сердце пахнет сосновой хвоей.
Сверель довольно заурчала, снова укладываясь на бок и прижимаясь к белому плечу подруги:
– То-то же. А если он сунется к Мелководному ручью… я лично научу его нырять за головастиками. Спи давай. Отец не пожалеет нас на тренировке, если мы будем зевать на ходу.
***
Полуденное солнце едва пробивалось сквозь тяжелые, сплетенные лапы вековых сосен, когда Ржавник вывел их из лагеря.
Сегодня воздух был сухим и острым. Ветер приносил с пустошей Отвесных скал запах сухого дрока и пыли, а с севера веяло прохладой смешанных лесов — березовой корой, влажной глиной и сладковатым ароматом увядающей рябины.
– Первое правило лесного боя против светлых котов, – глухо вещал Ржавник, перепрыгивая через поваленный ствол осины, покрытый рыжими опятами, – они привыкли к простору. В их лесу березы стоят широко, подлесок редкий. Они быстры на прямой дистанции, любят длинные прыжки и нападают сверху, с веток. Наша сила — внизу.
Он резко затормозил на небольшой прогалине, где вековой ельник расступался, уступая место серому мху и каменистым россыпям.
– Сверель, нападай на Алоглазку. В полную силу, как учил Остроух.
Алоглазка мгновенно подобралась, припадая к земле. Ее светлая шкура выделялась на фоне бурой хвои, но она помнила наставления Ржавника: опустилась так низко, что живот коснулся мха, подогнула лапы под себя и полуприкрыла веки, пряча предательский рубиновый блеск глаз.
Сверель пригнула уши, ее темно-серый корпус почти слился с тенью от можжевелового куста. Секунда — и медная грудка подруги метнулась вперед в стремительном броске.
Алоглазка не стала отпрыгивать назад, как сделала бы еще луну назад. Она знала: от Сверели не убежать, та была крупнее и тяжелее. Вместо этого белая кошка резко перекатилась на бок, вжимаясь в россыпь светлого лишайника на камне, и выбросила задние лапы вверх.
Сверель с глухим уханьем перелетела через нее, едва успев спружинить на лапы, чтобы не пропахать носом колючий мох.
– Неплохо! – рявкнул Ржавник, кружа вокруг них. – Но медленно! Если бы на ее месте был кот Снежной бури, он бы уже полоснул тебя по спине когтями задних лап во время полета. Используй свою шерсть, глупая! Сделай так, чтобы они смотрели туда, куда ты хочешь, а не туда, где ты есть!
– Как это сделать? – выдохнула Алоглазка, тяжело дыша и снова вставая в оборонительную стойку.
– Твоя шерсть — это вспышка, – кот с силой ударил темной лапой по березовому пню. – В полумраке белый цвет режет глаз. Когда ты стоишь на месте — ты мишень. Но когда ты двигаешься… глаз не успевает за белизной. Ты должна быть не снегом на земле, а молнией в ветвях! Сверель, еще раз!
На этот раз тренировка превратилась в яростный, вихревой танец. Алоглазка крутилась, скользила меж серых камней, ныряла под удары тяжелых лап Сверели, стараясь держаться светлых березовых стволов и пятен лишайника. Ее шерсть летела клочьями, на боку горела ссадина от не вовремя спрятанного когтя подруги, но в груди клокотал незнакомый, пьянящий восторг.
Она могла. Она действительно могла драться наравне с другими.
– Довольно, – наконец скомандовал Ржавник, когда обе кошки повалились на мох, шумно хватая ртами прохладный воздух. – Для оруженосцев сойдет. Залижите шерсть. Мы почти у границы. Отсюда — ни звука. Снежная буря чует за версту, а ветер сегодня дует от нас.
Они двинулись на север, и с каждым шагом лес вокруг начинал меняться.
Мрачные, давящие сосны Чёрной ночи постепенно редели. Появились стройные белые стволы берез, трепетные осины с золотыми монетами листьев и густые заросли ивняка. Земля здесь была влажной, пахла тиной и водяной мятой. Впереди послышался негромкий, мерный шум — Мелководный ручей перекатывал гальку на перекатах.
Это была граница.
С одной стороны ручья лежал сумрачный, пахнущий смолой ельник Чёрной ночи. С другой — светлый, прозрачный, березово-дубовый лес Снежной бури, где даже тени казались сотканными из серебра и тонкой листвы.
– Проверьте метки на камнях, – вполголоса приказал Ржавник, внимательно вглядываясь в противоположный берег. – Если найдете свежий запах чужаков по нашу сторону воды — зовите меня.
Сверель потрусила вправо, обнюхивая корни старой ольхи, а Алоглазка медленно пошла вдоль самой кромки ручья.
Вода была прозрачной, как воздух, и такой холодной, что стоило лапе коснуться прибрежной гальки, как мороз продирал до костей. На дне лежали круглые белые и серые голыши. Алоглазка подошла к широкому плоскому валуну, нависшему над водой, и замерла, разглядывая свое отражение.
Из воды на нее смотрела белая кошка. Светло-серая полоса на спине казалась отражением речной волны, серые крапинки под глазом напоминали капли влажного ила. А глаза… алые, глубокие, похожие на спелые ягоды калины, упавшие в первый снег.
«Ты чиста, как родниковая вода», – вспомнились ей слова Форелевой звезды.
Шорох сухих листьев на том берегу заставил ее вскинуть голову.
Кусты орешника на стороне Снежной бури дрогнули. Белая ветка мягко качнулась, сбрасывая несколько пожелтевших листьев в воду. И из зарослей, не торопясь, вышел кот.
Сердце Алоглазки метнулось к самому горлу.
Снегопад.
Он был один. Ни патруля, ни наставников за его спиной не виднелось. Его лоснящаяся белая шкура сияла в лучах полуденного солнца, пробивавшихся сквозь березовую листву, а светло-серый хвост с ленивым изяществом покачивался из стороны в сторону.
Он остановился у самой кромки воды, всего в трех прыжках от нее, разделенный лишь неглубоким каменистым ручьем. В его зубах трепыхалась жирная, еще теплая синица.
Снегопад небрежно разжал челюсти, бросив добычу на мох, и вскинул морду. На его губах играла та самая дерзкая, насмешливая улыбка, которую она запомнила на Совете, но в янтарных глазах вспыхнул искренний, жадный огонек.
– А я уж думал, твои серые мышеловы заперли тебя в самой глубокой норе, – негромко произнес он. Его звучный, чистый голос перекрыл журчание ручья. – Здравствуй, Алоглазка.
Кошка инстинктивно прижала уши, но тут же вспомнила урок Ржавника и выпрямилась во весь рост. Ее белая шерсть мягко взметнулась на ветру.
– Ты нарушаешь границы, Снегопад, – холодно ответила она, стараясь, чтобы голос звучал так же твердо, как у Форелевой звезды. – Твоя дичь лежит у самого нейтрального камня.
– Брось, – фыркнул белый кот, сделав шаг вперед и опустив переднюю лапу прямо в ледяную воду. Брызги серебром взлетели в воздух. – Я поймал ее на своей земле. А подошел сюда только потому, что почуял… необычный запах. В нашем лесу пахнет сладкими травами и ветром, а от границы вдруг потянуло горелой хвоей и смолой. И кем-то очень белым и очень упрямым.
– Я на своей территории, – отрезала Алоглазка, хотя внутри все сжалось в тугой, горячий комок. Почему он смотрел на нее так, будто вокруг не существовало целого леса? – Уходи к своим соплеменникам. Со мной идет патруль. Если Ржавник увидит тебя здесь…
– Твой угрюмый меднолобый наставник? – Снегопад пренебрежительно повел ухом, но глаза его оставались прикованы к ней. – Пусть смотрит. Я не перешел ручей. Закон племен разрешает мне стоять на своем берегу и дышать тем же воздухом, что и ты.
Он присел на задние лапы, обернув светло-серый пушистый хвост вокруг передних, и с откровенным любопытством оглядел ее с головы до лап.
– А ты изменилась с прошлой ночи. Шерсть на боку взъерошена… Дралась? Неужели твои драгоценные сородичи все-таки решили выбить из тебя эту белизну?
– Это была тренировка, – сердито прищурилась она, чувствуя, как под серыми отметинами на ее щеках разгорается румянец. – И мы учились драться с воинами Снежной бури. Так что тебе лучше не проверять, насколько остры мои когти.
Снегопад негромко рассмеялся — звук был чистым и переливчатым, как стук капель по речному камню.
– Ого! Дикая кошка подает голос! Знаешь, Алоглазка, когда ты сердишься, твои глаза становятся цвета крови барсука. Страшно до дрожи в хвосте.
Он наклонился ближе к воде, и насмешка в его взгляде внезапно растаяла, уступив место странному, пристальному вниманию:
– Ты думала над тем, что я сказал тебе у Четырех Деревьев?
Алоглазка замерла. Шум ручья словно отдалился, оставив их наедине под золотыми березами.
– Я дала тебе ответ, Снегопад. Мое племя — Черная ночь. Я не предам свой дом ради красивых слов чужака.
– Предать? – белый кот покачал головой, и в его желтых глазах мелькнула тень досады. – Какое предание, глупая? Ты посмотри на себя! Посмотри на этот берег!
Он махнул хвостом в сторону своего леса:
– Вон там, за первой грядой холмов, начинается березняк. Там мох такого же цвета, как кольца на твоем хвосте. Там снег зимой лежит чистый, без вашей копоти и смолы. Там ты могла бы бежать по насту, и ни одна собака, ни один ястреб не заметил бы тебя. Ты была бы первой охотницей племени, а не чучелом, на которое шипит собственная мать! Ты думаешь, я не видел, как она на тебя смотрела?
Каждое его слово било точно в цель, поднимая со дна души старую, ноющую боль. Алоглазка зажмурилась на мгновение, борясь с подступившими слезами.
– Ты ничего не знаешь о моем племени, – глухо выговорила она, открывая глаза и встречая его взгляд. – Терновница — это еще не вся Черная ночь. Мой наставник принял меня, когда другие отвернулись. Моя подруга готова перегрызть глотку любому, кто посмеет меня обидеть. А Форелевая звезда… она верит в меня. Что есть у вас, в вашей Снежной буре? Белая шерсть? Гордость? И все?
Снегопад опешил. На его морде отразилось искреннее изумление. Он привык, что воины Снежной бури считались образцом племенного благородства, а тут какая-то оруженосец из темных болот смеет сомневаться в ценности его дома.
– У нас есть верность тем, кто похож на нас, – упрямо произнес он, поднимаясь на лапы. – Мы не бросаем котят в угол гнезда только за то, что они родились со светлой шкурой. Если бы ты была в нашей детской…
– Но я родилась в темном овраге! – перебила она, шагнув вперед, так что ее передние лапы тоже коснулись ледяной проточной воды. – Я научилась прятаться там, где нет света! Я умею ловить мышей среди сосновых корней, где темно, как в желудке у совы! Твой лес красивый, Снегопад. Но он не мой.
Они стояли друг напротив друга, разделенные лишь узкой лентой бурлящей воды, их дыхание смешивалось на холодном ветру. Белый кот с золотыми глазами и белая кошка с глазами цвета свежего рубина.
Снегопад смотрел на нее так долго, что Алоглазке показалось, будто само время остановилось. В его янтарном взоре больше не было насмешливого превосходства воителя над оруженосцем. Там было нечто иное — глубокое, обжигающее восхищение, от которого у нее перехватило дыхание.
– Какая же ты… упрямая, – медленно, почти шепотом выдохнул он. – Настоящая дикая колючка из Черной ночи. Другая бы на твоем месте умоляла забрать ее от этих вечных теней. А ты стоишь в воде и рычишь на меня.
– Я не рычу, – смутилась она, отступая на шаг назад и стряхивая капли с лапы. – Я просто говорю правду.
– Твоя правда мне не нравится, – хмыкнул Снегопад, и к нему снова вернулась его дерзкая ухмылка. Он подцепил когтем тушку синицы и легко перебросил ее через ручей. Добыча шлепнулась прямо к лапам Алоглазки. – Держи. Подкрепись. А то твои черные соплеменники, похоже, кормят тебя одними сосновыми шишками.
– Я не стану брать чужую дичь! – возмутилась она, вздыбливая шерсть на загривке. – Это нарушение Воинского закона!
– Какое нарушение? – невинно округлил глаза кот. – Птица упала в воду. Ты ее выловила. Считай, что река принесла. Или ты боишься, что от птицы Снежной бури у тебя шерсть побелеет еще сильнее?
– Алоглазка! Назад!
Грозный, утробный рык разорвал тишину прибрежных зарослей.
Из кустов ивняка, ломая сухие ветви, выскочил Ржавник. Его медно-красная шерсть стояла дыбом, хвост раздулся вдвое, а зеленые глаза метали молнии. Следом за ним с яростным шипением неслась Сверель, готовая вцепиться в любого врага.
– А ну отойди от нее, щенок Снежной бури! – взревел Ржавник, загораживая ученицу широким массивным телом. Он припал к земле, оскалив желтые, острые клыки. – Ты посмел подойти к нашей границе и заговаривать с моим оруженосцем?! Я сдеру с тебя эту лоснящуюся шкуру и развешу на терновнике, чтобы твои соплеменники знали, чем пахнет земля Черной ночи!
Снегопад даже не вздрогнул. Он лишь лениво отступил на полшага вглубь своего берега, ни на мгновение не теряя своего наглого спокойствия.
– Потише, старик, – насмешливо бросил он, подергивая серым кончиком уха. – Ты распугаешь всю рыбу в ручье своим ревом. Я стою на своей земле. Закон я не нарушал, границу не переходил. А если твоя ученица привлекает больше внимания, чем вся ваша тухлая куча с добычей, так пеняй на Звездное племя, а не на меня.
– Ах ты блохастая сосулька! – взвизгнула Сверель, выпуская длинные белые когти и порываясь прыгнуть через воду. – Да я тебе сейчас все усы повыдергаю!
– Сверель, стоять! – рявкнул Ржавник, не спуская глаз с молодого воина.
Опытный бродяга чуял силу: Снегопад был молод, дерзок и быстр, а за его спиной в березовой роще в любой момент мог появиться патруль Снежной звезды. Затевать драку на нейтральной воде из-за пустых слов было верхом глупости.
– Убирайся, воин, – глухо произнес Ржавник, и в его голосе зазвучала смертельная угроза. – Сегодня я не стану пачкать лапы в твоей крови только ради перемирия, которое еще не остыло после Совета. Но если я увижу тебя возле Мелководного ручья еще раз… клянусь тьмой под нашими соснами, ты вернешься в лагерь без своего красивого хвоста.
Снегопад лишь криво усмехнулся. Он перевел взгляд с разъяренного наставника на Алоглазку, которая стояла позади, прижав уши и чувствуя, как колотится сердце.
Их взгляды снова встретились — янтарный огонь и рубиновый пламень.
Кот медленно, демонстративно склонил голову набок, и в уголках его пасти мелькнула едва заметная, понятная только ей одной улыбка.
– До встречи, Алоглазка из Черной ночи, – громко и отчетливо произнес он. – Ручей не такой широкий, как кажется. Вода замерзает первой, когда приходит зима. Помни об этом.
Развернувшись на задних лапах с ловкостью речной форели, Снегопад взметнул фонтан золотых листьев и в три мощных прыжка скрылся среди белых березовых стволов своего леса.
Тишина снова опустилась на берег, нарушаемая лишь тяжелым дыханием Ржавника и сердитым сопением Сверели.
– Вот же нахал… вот же мерзкий, напыщенный комок снега! – клокотала подруга, топчась по прибрежной гальке. – Отец, почему ты меня не пустил?! Я бы ему показала, чья куча с добычей тухлая! Я бы ему…
– Замолчи, Сверель, – оборвал ее Ржавник. Его голос был странно глухим.
Он медленно повернулся к Алоглазке. Его светло-зеленые глаза впились в мордочку белой кошки, затем опустились вниз — на тушку синицы, сиротливо лежавшую на мху у ее лап.
Алоглазка затаила дыхание, готовая к вспышке ярости, к крикам, к тому, что наставник обвинит ее в предательстве. Но Ржавник молчал. Он долго смотрел на дичь чужого племени, затем тяжело вздохнул, и шерсть на его медном загривке медленно улеглась.
– Он дал тебе дичь? – спросил наставник.
– Он бросил ее через ручей, – тихо, но прямо ответила Алоглазка, глядя наставнику в глаза. – Я сказала ему, что не возьму. Я не просила его приходить сюда, Ржавник. Клянусь предками.
– Я знаю, – неожиданно мягко отозвался крупный кот.
Он подошел ближе, опустил морду и брезгливо обнюхал синицу.
– Пахнет березой и Снежной бурей. Выброси ее в ручей, Сверель. Пусть плывет обратно к их берегам. Мы не берем подачек от тех, кто считает нас лесными оборванцами.
Сверель молча подцепила птицу когтем и с силой швырнула ее в быстрый поток. Вода подхватила перья, закружила и понесла серую тушку вниз по течению, прочь от границ обоих племен.
Ржавник сел на сырую траву и внимательно посмотрел на свою белую ученицу. На его морде не было гнева — лишь глубокая, застарелая усталость кота, который слишком хорошо знал, какую цену платят те, кто отличается от других.
– Он звал тебя к себе? – спросил он.
Алоглазка опустила голову, глядя на свои белые пальцы:
– Да.
– И что ты сказала?
– Я сказала, что мое сердце пахнет хвоей, – прошептала она. – И что я родилась здесь.
Ржавник долго молчал. Где-то в вышине скрипели старые сосны, качаясь под порывами осеннего ветра. Ветер срывал последние золотые листья с берез чужого берега и бросал их в темные, вечные воды ручья.
– Когда мы с братом пришли в этот лес, – негромко заговорил Ржавник, глядя куда-то поверх крон, туда, где за березами синело чужое небо, – в нас видели только грязь. Мы были бродягами. Наша шерсть была не черной и не пепельной — она была цвета ржавого железа и болотной тины. Нас гнали от каждой границы. Нас травили собаками. Нас презирали воины всех четырех племен.
Он перевел взгляд на Алоглазку, и в его глазах блеснула странная, гордая искра:
– Но Форелевая звезда сказала нам одну вещь. Она сказала: «Племя — это не цвет шкуры. Племя — это те, за кого ты готов пролить кровь, когда наступит беда». Снегопад — глупый котенок, избалованный легкой жизнью в светлом лесу. Он думает, что мир устроен просто: белое к белому, черное к черному. Но мир устроен иначе.
Старый воин поднялся, отряхнув медный бок от сухих травинок:
– Ты можешь уйти, Алоглазка. Если ты чувствуешь, что там, среди берез, твоя судьба — никто не станет держать тебя силой. Форелевая звезда отпустит тебя с миром, а я… я не стану тебя проклинать.
Алоглазка вскинула голову, чувствуя, как в горле перехватывает дыхание от обжигающей волны благодарности и боли:
– Я не уйду, Ржавник! Никогда!
– Посмотрим, – хмуро бросил он, но в уголках его пасти дрогнули усы, выдавая затаенное облегчение. – Зима будет долгой. Снегопад прав в одном: скоро ручей замерзнет. И тогда между нашими лесами не останется преград, кроме Воинского закона и наших когтей. Ты должна стать воительницей до первого снега, Алоглазка. Чтобы, когда этот белобрысый наглец снова встретит тебя на границе, он смотрел на тебя не как на потерянную добычу, а как на равного воина, чьи удары несут смерть.
– Я стану, – твердо пообещала она.
– Вот и ладно, – фыркнул Ржавник, разворачиваясь к тропе, ведущей вглубь их темного леса. – Хватит мочить лапы. У нас еще три метки на границе с Отвесными скалами, а солнце уже клонится к закату. Живее, оруженосцы!
Сверель подбежала к Алоглазке и с силой боднула ее головой в плечо, довольно урча:
– Я же говорила! Ты наша! А этот Снегопад…