Чужая среди своих
Лёд на тёмной воде
– А этот Снегопад пускай подавится своей мороженой синицей! – воинственно закончила Сверель, не обращая внимания на то, что отец уже скрылся за стеной колючего кустарника. – Возомнил о себе невесть что. Подумаешь, хвост серый, усы в сметане! Да если бы не перемирие, я бы из него половину пуха вытряхнула, чтобы подстилки в детской утеплить!
Алоглазка тихо фыркнула в усы, перепрыгивая через склизкое, поросшее скользким мхом бревно. В ее груди все еще теплился странный, незнакомый жар. Слова Снегопада – дерзкие, колкие, пахнущие чужим березовым лесом, – застряли в голове, как заноза под подушечкой лапы. Но рядом шагала Сверель, ее медная мордочка то и дело сердито кривилась, а впереди мерно мелькал темно-бурый кончик хвоста Ржавника. И этот привычный, надежный ритм прогонял любое смятение.
– Хватит молоть чепухой, – донесся из зарослей приглушенный рык наставника. – Вы на патрулировании или на базаре Двуногих? Втяните языки и откройте уши. Мы подходим к Пустоши.
Лес здесь становился другим. Вековые сосны, привыкшие тесниться плечом к плечу, расступались, уступая место искривленным ветром дубкам и низкому, колючему дроку. Воздух сделался сухим, терпким, в нем отчетливо пахло пылью, овечьей шерстью и горькой полынью – запахами племени Отвесных скал. Земля под лапами больше не пружинила мягким хвойным ковром; здесь она была жесткой, каменистой, усеянной серыми кремниевыми осколками.
Ржавник замер на краю пологого оврага, отделявшего лес Чёрной ночи от бескрайних холмов пустоши. Вдали, под свинцовым осенним небом, серой стеной вздымались скалы, давшие имя горному племени.
– Граница чиста, – хмуро констатировал кот, принюхиваясь к колючему кусту терна. – Пустошники сыты. Их ручьи совсем обмелели, но к нам они пока не суются. Знают, что в нашем буреломе их длинные тощие лапы запутаются в первой же паутине.
– Еще бы, – проворчала Сверель, усаживаясь на плоский камень и принимаясь торопливо вылизывать взъерошенную на боку шерсть. – Они только и умеют, что зайцев по кочкам гонять. Случись им залезть на сосну за белкой – шею свернут на первом суку.
– Зато бегают так, что ветер позавидует, – заметил Ржавник, бросив строгий взгляд на дочь. – Не недооценивай врага, Сверель. Гордость ослепляет быстрее, чем удар когтями по глазам. Запомни это, если хочешь дожить до сезона Юных Листьев в воинском статусе.
Алоглазка подошла к самой межевой черте. Ветер трепал ее белую пушистую шерсть, заставляя светло-серую полосу на спине рябить, точно воду под дождем. Отсюда, с границы, мир казался огромным и пугающе открытым. На пустоши не было теней. Там негде было спрятаться ни черному коту, ни белому. Солнце и луна видели каждого насквозь.
«Как они живут без спасительной темноты? – подумала она, невольно поежившись от холодного сквозняка. – Под вечным взглядом неба…»
– Обнови метку на том валуне, – приказал Ржавник, кивнув ученице. – И возвращаемся. Небо наливается тяжестью. До заката пойдет крупа или первый снег.
Алоглазка аккуратно потерлась щекой о холодный шершавый камень, оставляя свой запах вперемешку со смолистым духом родного племени, и повернулась вслед за соплеменниками. Впереди их ждала глухая, привычная тьма хвойного дома.
***
Лагерь встретил их запахом остывающей золы и сырой земли. Вечер опустился на овраг стремительно, словно сова, расправившая тяжелые черные крылья.
У входа в пещеру целителя мерцал тусклый свет – там, среди свисающих сухих трав, возился Камыш. Брат Ржавника был крупным, широкоплечим котом с темно-бурой, свалявшейся шерстью и спокойным, глубоким взглядом зеленых глаз. В отличие от угрюмого и резкого брата, целитель двигался мягко, почти неслышно, и от него всегда пахло терпкой ромашкой, сушеным маком и мокрой глиной.
– Ржавник, – негромко окликнул он, когда они проходили мимо. – Загляни ко мне. Форелевая звезда просила осмотреть твое старое плечо перед холодами. Да и оруженосцам не мешает промыть царапины календулой.
– Ничего с моим плечом не сделается, – буркнул наставник, однако послушно свернул к низкой расщелине в скале. – Старые кости просто чуют мороз.
Сверель подтолкнула Алоглазку в бок:
– Пошли. У него всегда припрятаны сушеные ягоды можжевельника, они кисловатые, но если разжевать – во рту становится свежо, как после родниковой воды.
В пещере целителя царил полумрак, рассекаемый лишь узкой полоской неба, видневшейся сквозь трещину в своде. Камыш ловко достал из расщелины пучок размятых листьев, пахнущих пряно и остро.
– Садись сюда, белая птица, – мягко проурчал он, обращаясь к Алоглазке. – Дай-ка взглянуть на твой бок. Сверель опять забыла втянуть когти во время отработки захвата?
– Она сама подставилась! – тут же вставила Сверель, виновато прижав медные уши. – Я предупреждала, что иду на разворот!
– Молчи уж, гроза сорок, – добродушно хмыкнул целитель, прикладывая прохладную кашицу из трав к саднящей царапине на боку Алоглазки. Боль мгновенно утихла, сменившись приятным холодком. – Ты двигаешься все быстрее, маленькая воительница. Скоро на тренировках Ржавнику придется самому распускать когти, чтобы угнаться за тобой.
– Она все еще слишком много думает перед прыжком, – подал голос Ржавник, усевшись у входа и наблюдая, как брат разминает лапой его ноющее плечо. – В бою нет времени рассуждать, куда упадет твой хвост. Тело должно знать ответ раньше головы.
– Она научится, – раздался мягкий, чистый голос от входа в пещеру.
Коты вскинули головы. В проеме стояла Форелевая звезда. Темно-серая шерсть предводительницы мягко отливала в сумерках, полосы на спине казались темными струями лесного ручья, а фиалковые глаза светились спокойной, царственной уверенностью. Белая звезда под ее левым глазом словно притягивала к себе редкие крупицы угасающего света.
Ржавник и Камыш склонили головы в знак уважения. Алоглазка поспешно подобрала лапы, чувствуя, как внутри разливается теплое благоговение. Форелевая звезда никогда не говорила громко, но каждое ее слово падало в тишину весомо, как спелая сосновая шишка.
– Как границы, Ржавник? – спросила предводительница, проходя внутрь и опускаясь рядом с оруженосцами. Ее пушистый темный хвост мягко коснулся белой лапы Алоглазки.
– У Отвесных скал все тихо, – отозвался наставник. – Но у Мелководного ручья шатаются чужаки. Молодой воитель Снежной бури подходил к самой воде.
Камыш на мгновение замер, перестав перебирать стебли трав, и искоса взглянул на брата. Форелевая звезда не шелохнулась, лишь ее фиалковые глаза чуть потемнели.
– Тот самый, со светлыми полосами под глазами? Снегопад?
– Он, – кивнул Ржавник, глухо дернув щекой. – Зубоскалил. Бросил синицу через ручей. Пытался морочить голову девчонке.
Алоглазка опустила мордочку, ожидая упрека. Но предводительница лишь медленно перевела на нее взгляд, полный глубокого, материнского понимания.
– И что ты ответила ему, Алоглазка?
– Я… я сказала, что принадлежу Черной ночи, – тихо выдохнула кошка. Ее рубиновые глаза робко встретились с фиалковыми глазами предводительницы. – И что не стану брать их подачек. Сверель выбросила птицу в поток.
Форелевая звезда негромко замурлыкала – густо, глубоко, успокаивающе.
– Хорошо. Ты поступила как истинная дочь нашего леса. Снегопад молод, силен и слеп. В племени Снежной бури воины привыкли измерять силу чистотой шерсти и длиной родословной. Они забыли, что истинная сила воина куется не под ласковым солнцем среди белых берез, а здесь, в холодной темноте, где каждый кусок дичи добывается терпением и болью.
Предводительница поднялась, расправляя широкие плечи:
– Листопад на исходе. Завтра ночью наступит новолуние. Воздух застывает. Камыш говорит, что к утру земля скуется панцирем, а ручей затянет первой ледяной коркой. Пришло время, Ржавник.
Ржавник вскинул голову, его светло-зеленые глаза блеснули:
– Ты уверена?
– Более чем, – твердо ответила Форелевая звезда. – Завтра на рассвете начнется воинское испытание. Для Сверели и для Алоглазки.
Сердце белой кошки замерло, а затем рухнуло куда-то в самые подушечки лап. Испытание! То, к чему оруженосцы шли с момента первого шага за пределы лагеря. Тот самый день, который решал всё: станешь ли ты полноправным воителем, защитником племени, или вернешься в палатку учеников, покрытый несмываемым позором.
Сверель рядом восторженно пискнула, но тут же прикусила язык под строгим взглядом отца.
– Испытание будет общим, – продолжала предводительница, и голос ее стал суровым. – Охота в Верхнем урочище и ночной дозор у границы Снежной бури. Черношерст и Остроух пойдут наблюдателями. Если вы справитесь – на следующий день племя получит двух новых воительниц. Если нет… будете перестилать подстилки старейшинам до Зеленых Листьев.
– Мы справимся! – звонко выпалила Сверель, вздыбив медную шерсть на загривке. – Клянусь Звездным племенем, справимся!
Форелевая звезда слегка улыбнулась уголками пасти, коснулась носом уха Алоглазки и вышла из пещеры, растворившись в ночном полумраке.
***
Ночь перед испытанием тянулась бесконечно.
Лес вокруг лагеря затих, словно вымер. Перестали шуметь сосновые кроны, замерзли последние капли росы на ежевике, превратившись в острые, стеклянные иглы. Мороз пришел с севера – неслышный, хищный, сковывающий землю железными тисками.
Алоглазка лежала без сна, глядя в темный потолок палатки оруженосцев. Сверель тихо посапывала рядом, вздрагивая лапами во сне – наверняка гонялась за упитанным дроздом. В глубине палатки слышалось тяжелое, мерное дыхание Ветроуски и Орешника. Черношерст спал у самого выхода, вытянувшись во всю длину своего мощного темного тела.
«Черношерст пойдет наблюдателем, – с тоской подумала Алоглазка. – Он сделает все, чтобы придраться к каждой сломанной веточке. Он никогда не признает меня».
Она вспомнила лицо матери. Терновница сегодня даже не посмотрела в ее сторону, когда Форелевая звезда объявила совету о предстоящем испытании. Мать лишь демонстративно отвернулась и начала вылизывать лапу, словно речь шла о бродячей собаке, забежавшей на край лагеря.
Боль уколола сердце, но теперь это была не та слепая, растерянная боль маленького котенка. Это был холодный, твердый камень.
«Я не стану просить ее любви, – сказала себе белая кошка, сжимая когти так, что сухой мох подстилки захрустел. – Я заслужу свое имя. Я докажу им всем, что белый цвет умеет убивать так же тихо, как черная тень».
Она закрыла глаза, и сквозь темноту ей вдруг снова привиделись янтарные глаза Снегопада.
«Вода замерзает первой, когда приходит зима. Помни об этом».
Она выдохнула облачко белого пара. Ручей замерз. Преграды больше нет.
***
Рассвет встал над лесом Чёрной ночи не золотом и не багрянцем, а слепящей, леденящей белизной.
Когда Алоглазка высунула нос из палатки, она опешила.
За ночь лес преобразился до неузнаваемости. На ветви вековых сосен лег толстый, мохнатый слой инея. Иглы превратились в серебряные щетки. Земля побелела, схваченная первой легкой порошей – мелким, сухим снегом, который крупой усыпал прелую листву, бурые мхи и серые валуны. Деревья стояли безмолвными призраками, окутанными белесым туманом.
И посреди этого ледяного царства темные коты племени Чёрной ночи казались угольными пятнами.
Черношерст, стоявший в центре поляны, выделялся так резко, будто кто-то выплеснул смолу на чистую бересту. Остроух, наставник Сверели, казался черным пнем среди сугроба.
Алоглазка сделала шаг вперед, ступив на хрусткий, замерзший наст.
Она посмотрела на свои передние лапы. Ее шерсть идеально, безупречно сливалась с белым инеем. Светло-серая полоса на спине казалась тенью от сосновой ветки, кончики ушей растворялись в сизом утреннем воздухе.
Впервые в жизни лес Чёрной ночи стал белым. Впервые в жизни чужой здесь была не она.
– Ничего себе, – шепнула выскочившая следом Сверель. Ее медная грудка пылала ярким костром на фоне мороза. – Вот это холодрыга… Лапы сводит!
– Соберитесь, – к ним подошел Остроух. Его темная шерсть топорщилась от холода, янтарные глаза смотрели строго. – Правила вы знаете. Верхнее урочище. Каждая должна принести по три штуки дичи до полудня. Дичь должна быть жирной, готовой для кучи племени. Никаких тощих полевок. Наблюдатели идут позади на расстоянии трех кошачьих хвостов. Если вы почуете нас – минус вам. Если вспугнете добычу из-за неуклюжести – испытание провалено. Пошли.
Они двинулись цепочкой. Впереди шли испытуемые, чуть позади – Остроух и Черношерст. Брат Алоглазки шел молча, его тяжелые лапы глухо сминали хрупкий наст, и он не сводил тяжелого, прищуренного взгляда со спины белой сестры.
Верхнее урочище было самым сложным охотничьим участком племени. Здесь сосны росли на крутых каменистых уступах, меж которых вились глубокие расщелины, заваленные буреломом.
– Разойдитесь, – негромко бросил Остроух, когда они поднялись на первый гребень. – Сверель берет восточный склон. Алоглазка – расщелину у Гнилого ручья. Время пошло.
Сверель ободряюще подмигнула подруге и, припав к земле, бесшумно скользнула в кусты можжевельника. Остроух последовал за ней.
Алоглазка осталась один на один с заснеженной расщелиной. И с Черношерстом, затаившимся в десятке шагов позади среди темных корней вывороченной ели.
Она замерла, втягивая ноздрями морозный воздух.
Запах хвои стал резким, звенящим. Сквозь мороз пробивался едва уловимый, теплый дух – мышиная нора под слоем мерзлого мха.
Алоглазка опустилась на живот. Снег обжег подушечки лап, но она не вздрогнула. В ее ушах зазвучал хриплый голос Ржавника: «Ты не можешь прятаться в черной тени… Сделай так, чтобы они смотрели туда, куда ты хочешь… Будь молнией в ветвях!»
Но сегодня ей не нужно было быть молнией. Сегодня весь лес стал ее союзником.
Она скользила меж покрытых инеем камней. Ее белая спина была невидима на фоне белых сугробов. Она двигалась плавно, перенося вес тела с пальца на пятку, не ломая тончайшую ледяную корку наста.
Черношерст позади замер, вытянув шею. Алоглазка краем глаза заметила его растерянную морду: брат отчаянно всматривался в расщелину, пытаясь уловить ее силуэт, но стоило ей замереть у заснеженного березового пня, как она буквально растворялась в воздухе.
Мышь высунула острую мордочку из-под корня, привлеченная редким лучом солнца.
Алоглазка не стала подкрадываться ближе. Она рассчитала расстояние одним взглядом, напрягла пружины задних лап и взмыла в воздух.
Белая дуга над снегом. Бесшумное приземление. Короткий, точный щелчок челюстей.
Первая добыча – крупная, упитанная лесная мышь – даже не успела пискнуть.
Алоглазка быстро прикопала ее в рыхлый снег под приметным камнем и двинулась дальше, не оборачиваясь на брата. Она чувствовала его глухое, нарастающее раздражение спиной, и это придавало ей сил.
Через половину водоворота солнца на ее счету был жирный рябчик, неосторожно спустившийся на ветку низкой рябины полакомиться мерзлыми ягодами. Алоглазка сняла его прямо с ветки, совершив безупречный вертикальный прыжок, которому ее целыми лунами учил Ржавник на обрывах оврага. Птица даже не захлопала крыльями.
Оставалась последняя добыча. Самая трудная.
Она спустилась к самому дну расщелины, туда, где Гнилой ручей впадал в пограничные заводи. Здесь лес становился реже, открывая вид на Мелководный ручей и границу со Снежной бурей.
И вдруг морозный воздух принес запах.
Не мышиный. Не птичий.
Запах теплой крови, разорванной плоти и… чужой кошачьей шерсти.
Алоглазка замерла. Шерсть на ее загривке медленно поднялась дыбом. Она принюхалась снова, втягивая воздух глубоко, до самой гортани.
Березовая кора. Талая вода. И кровь. Много крови.
Позади хрустнула ветка – Черношерст, забыв о скрытности наблюдателя, выскочил из зарослей с оскаленными зубами:
– Ты что застыла, пустоголовая?! Время уходит! Если ты думаешь, что я засчитаю тебе созерцание сугробов…
– Замолчи! – яростно прошипела Алоглазка, резко обернувшись к нему. Ее рубиновые глаза полыхнули таким бешеным огнем, что крупный черный кот поперхнулся собственным рыком. – Принюхайся, идиот! На границе бой!
Черношерст замер, сердито раздувая ноздри. Через мгновение вся спесь слетела с его морды. Его уши прижались к черепу.
– Снежная буря… – пробормотал он. – И… это не кошачий запах. Это… барсук?
– Лиса, – отрезала Алоглазка. – Огромная бродячая лиса. И она загнала кого-то на льду.
Она не стала ждать приказа старшего воина. Забыв об испытании, об оценках, о правилах, запрещавших оруженосцам приближаться к чужим границам без команды на