Чужая среди своих
Багрянец на первом льду
Морозный воздух резал горло, словно битое стекло. Алоглазка не бежала — она летела над заиндевелой землей, едва касаясь подушечками лап хрупкого настила из мерзлых сосновых игл и колкой снежной крупы. Впервые в жизни ей не нужно было оглядываться на каждый куст, выискивая спасительную полосу мрака. Белизна, сковавшая лес за одну морозную ночь, укрывала ее надежнее материнского крыла. Она была призраком среди застывших берез, белой тенью, порожденной ледяным дыханием наступающего Сезона Голых Деревьев.
Позади шумно, с тяжелым хрипом ломился Черношерст.
– Стой, полоумная! – гремел он, давясь собственным дыханием и с треском круша обледеневший валежник. – Вернись на охотничью тропу! Испытание не закончено! Ты нарушаешь приказ Форелевой звезды!
Его смоляная, блестящая шкура, служившая лучшим камуфляжем в летних сумерках, сейчас кричала на весь лес, бросая вызов каждому дереву и сугробу. Черношерст бежал тяжело, спотыкался о скрытые под тонким снегом корни, и ярость душила его сильнее утреннего холода.
Алоглазка даже не повернула головы. Запах лисьего помета, едкий, мускусный и удушливый, перебивал морозную свежесть ручья. Но страшнее было другое — густой, металлический дух свежей кошачьей крови.
Она вылетела из прибрежных зарослей ивняка на край крутого берегового откоса.
Мелководный ручей, еще вчера журчавший по круглым голышам, теперь замер, скованный тонким, предательски прозрачным панцирем молодого льда. Лишь на самой середине, где течение было быстрее всего, чернела узкая полынья, над которой поднимался бледный, дрожащий пар.
И прямо на этом ненадежном стекле разворачивалась бойня.
Огромная, тощая лисица с всклокоченной, облезлой шерстью цвета палой листвы прижимала к заросшему камышом берегу белого кота. Хищник был явно изранен прошлой зимой — одно ухо разорвано в лохмотья, из пасти капала пена вперемешку с темной сукровицей. Голод гнал зверя к реке, заставив забыть о страхе перед кошачьими когтями.
Снегопад стоял на трех лапах, тяжело заваливаясь на правый бок. Его лоснящаяся белая шкура на плече и загривке была разодрана, теплая алая кровь дымилась на холоде, стекая по серебристым шерстинкам и пачкая девственный снег у кромки льда. Левая передняя лапа неестественно подворачивалась — сломана или вывихнута. Но в его янтарных глазах не было мольбы. Прижав уши к плоскому черепу, обнажив белые длинные клыки, он яростно шипел, готовый принять последний бой.
Лисица сделала шаг вперед. Тонкий лед под ее массивными лапами жалобно, стеклянно хрустнул. Зверь оскалился, припадая к земле для смертельного броска, метя прямо в незащищенное горло молодого воина.
– Назад, Алоглазка! – Черношерст наконец вывалился из кустов, судорожно хватая ртом воздух. Его глаза бешено округлились, когда он оценил обстановку. – Не смей! Это берег Снежной бури! Это их земля! Пусть сами разбираются со своими лисами!
– Он же погибнет! – крикнула она, не оборачиваясь. Шерсть на ее загривке встала дыбом, хвост с серыми кольцами хлестнул по мерзлой траве.
– И пусть дохнет! – прорычал брат, вцепляясь когтями в мерзлую землю, чтобы не скатиться с откоса. – Одним наглым чужаком меньше! Воинский закон велит защищать свое племя, а не спасать врагов на чужом льду! Если ты сунешься туда, ты нарушишь границу и провалишь испытание! Я лично доложу Форелевой звезде!
Алоглазка посмотрела вниз.
Снегопад уловил шум на противоположном берегу. Он вскинул окровавленную морду, встретился с ней взглядом — и в глубине его расширенных от боли янтарных зрачков вспыхнуло ошеломление. Даже сейчас, на пороге гибели, он не закричал, не позвал на помощь кошку из чужого племени. Он лишь глухо зарычал, отталкивая лисицу слепым ударом здоровой лапы, и этот жест был полон такого отчаянного, бессмысленного благородства, что внутри у Алоглазки что-то оборвалось.
«Племя — это те, за кого ты готов пролить кровь… Но воин — это тот, кто не позволяет тьме сожрать жизнь просто так».
– Плевать мне на твой доклад, Черношерст, – тихо, с леденящим спокойствием бросила она.
И прыгнула.
Она не стала скатываться по обледенелому склону. Алоглазка оттолкнулась сильными задними лапами, взмыла над белым откосом, раскинув лапы, словно сова, падающая на добычу, и рухнула на лед с легким, мягким щелчком, едва потревожив хрупкую гладь.
Ржавник учил ее: переносить вес тела мгновенно, не задерживаться на одной точке, чувствовать опору каждым пальцем. Она была легкой, сухой, выросшей на скудной лесной добыче. Лед прогнулся, пустил во все стороны тонкую паутину трещин, но выдержал.
– Эй, плешивый кусок падали! – зазвенел ее голос, эхом отскакивая от заснеженных берез Снежной бури.
Лисица вздрогнула и повернула узкую морду.
В полумраке замерзшей заводи, среди мерцающего снега и серебристого тумана, стояла белая кошка. Ее рубиновые глаза пылали неистовым, потусторонним огнем — в них отражалось восходящее зимнее солнце, превращая зрачки в два сгустка жидкой смолы и крови. Для полуслепого зверя она возникла из ниоткуда, словно сам снег обрел плоть и клыки.
Лисица глухо тявкнула, сбитая с толку, и на мгновение ослабила натиск на Снегопада.
Этого мига хватило.
Алоглазка не стала ждать атаки. Вспомнив каждое движение, которое вдалбливал в нее медно-красный наставник у Гнилого оврага, она сорвалась с места. Белая молния на белом льду.
Она не побежала прямо на хищника. Скользнув вбок, она заставила зверя резко развернуться на ненадежной поверхности. Лисьи лапы скользнули, когти бессильно заскребли по гладкому насту. Алоглазка поднырнула под оскаленную пасть, чувствуя смертоносное дыхание зверя, пахнущее гнилым мясом, и с яростным шипением полоснула когтями прямо по здоровому глазу хищника.
Раздался оглушительный, визгливый вой. Лисица мотнула мордой, заливая лед черной кровью.
– Алоглазка, берегись! – хриплый, надтреснутый крик Снегопада предупредил ее на долю секунды раньше, чем тяжелый лисий хвост обрушился на нее, сбивая с лап.
Она покатилась по льду, больно ударившись боком о вмерзший камень. Лед под ней угрожающе затрещал, тонкая корка проломилась, и ледяная, обжигающая вода хлынула на шерсть, сковывая холодом задние лапы.
Лисица, обезумевшая от боли и ярости, развернулась всем телом, намереваясь раздавить дерзкую кошку тяжелой тушей. Ее клыки блеснули в волоске от шеи Алоглазки.
В этот момент воздух рассек белый вихрь.
Снегопад, забыв о сломанной лапе, о хлещущей из плеча крови, оттолкнулся здоровыми конечностями и врезался в шею лисицы. Его челюсти сомкнулись на уцелевшем ухе хищника, раздирая хрящ. Он повис на морде зверя мертвым грузом, не давая сомкнуть челюсти на горле Алоглазки.
– Уходи! – прохрипел кот, задыхаясь от боли, когда лисица с яростным ревом начала мотать головой, пытаясь разбить его тело о лед. – Лед не выдержит! Беги к своим!
– Никогда! – выплюнула Алоглазка, выдергивая лапы из ледяной каши.
Она выгнула спину, забыв о страхе, о боли, обо всем на свете, кроме яростной жажды защитить того, кто только что заслонил ее собой. Вскинув передние лапы, она прыгнула на спину беснующейся твари, вонзая когти глубоко в загривок, и сомкнула зубы на сухожилии у основания черепа.
Хищник взревел, взмыл на задние лапы.
Под тройным весом тонкий лед у берега окончательно не выдержал. С оглушительным пушечным грохотом панцирь ручья раскололся на десятки острых льдин. Все трое рухнули в ледяную купель.
Холод ударил под дых, вышибая из легких весь воздух. Течение подхватило Алоглазку, закружило, стаскивая под черную кромку несломанного льда. Вода забилась в уши, ослепила глаза. Она разжала зубы, барахтаясь в смертоносном водовороте, лапы отчаянно скребли по скользким краям льдин.
Рядом билась лисица, судорожно молотя лапами по воде в панической попытке выбраться на мель. Ее инстинкт убийцы угас — остался лишь слепой ужас утопающего. Зверь выкарабкался на пологий берег Снежной бури и, волоча перебитую заднюю лапу и подвывая от боли, с позором скрылся в прибрежных тростниках.
Алоглазка попыталась зацепиться когтями за край полыньи, но осклизлый лед крошился под пальцами. Сил почти не осталось. Мокрая шерсть тянула ко дну, словно камни, привязанные к хвосту.
Вдруг чья-то мощная пасть с силой ухватила ее за шкирку.
Рывок был настолько яростным, что затрещала кожа. Ее выволокли из ледяного крошева на твердую мерзлую землю родного берега.
Алоглазка упала на бок, судорожно кашляя, отплевываясь горькой речной водой. Дрожь сотрясала ее тело от кончика носа до кончика хвоста.
Над ней стоял Черношерст.
Его смоляная шерсть промокла до нитки, грудь тяжело вздымалась, а в желтых глазах застыло дикое, ошарашенное выражение. Он сам полез в воду. Этот неповоротливый, ненавидевший ее брат, бросился в ледяную кашу, чтобы вытащить ее.
– Дура… – хрипел Черношерст, и челюсти его стучали от холода. – Какая же ты бестолковая, безмозглая кошачья голова…
– Там… – просипела Алоглазка, пытаясь приподняться на дрожащих передних лапах и глядя на ручей. – Снегопад…
Белый воин Снежной бури лежал на обломке льдины у противоположного берега. Он не мог выбраться — сломанная лапа безжизненно волочилась по воде, а сил запрыгнуть на крутой откос у него не осталось. Вода медленно уносила льдину к стремнине, где ледяные заторы грозили раздавить его в щепки.
Черношерст зарычал, дернув хвостом:
– Даже не думай! Я тебя вытащил не для того, чтобы ты снова утопла из-за этого блохастого снежного задаваки! Мы возвращаемся в лагерь!
– Нет, – раздался глухой, хлесткий треск сучьев.
Из прибрежного ельника выметнулись две тени. Ржавник и Форелевая звезда.
Предводительница двигалась с пугающей, смертоносной грацией, ее фиалковые глаза метали ледяные молнии. Следом за ними из кустов выскочила взмыленная Сверель, волоча за собой целую охапку сухого мха, и Остроух.
– Ржавник, помоги ему! – коротко, без лишних вопросов бросила Форелевая звезда, окинув взглядом побоище на реке.
Медно-красный воин даже не колебался. Опытный бродяга, знавший цену ледяной воде, в три прыжка оказался на поваленной через ручей старой ольхе, перебежал по стволу на сторону Снежной бури, спрыгнул на берег и, протянув мощную лапу, вцепился в загривок Снегопада ровно за мгновение до того, как льдина перевернулась.
Одним рывком он вдернул молодого воина на сушу и небрежно, словно мокрую полевку, оттащил подальше от воды.
В ту же секунду кусты на стороне Снежной бури затрещали. На поляну выскочил пограничный патруль чужаков. Впереди мчалась Нежноушка, за ней — белоснежный великан Снежник и еще двое воителей со вздыбленной шерстью и выпущенными когтями.
– Назад, Черная ночь! – взвизгнула Нежноушка, оскалив зубы при виде Ржавника, стоявшего над ее братом. – Не прикасайтесь к нему!
– Заткни пасть, соплячка, – рявкнул Ржавник, даже не сделав попытки встать в боевую стойку. Он брезгливо отряхнул лапу от налипшего мокрого снега. – Если бы не моя ученица, вашего драгоценного воителя сейчас бы доедала одноглазая лиса на дне оврага. Забирайте своего калеку, пока он не околел от мороза.
Воины Снежной бури замерли. Снежник подбежал к брату, помогая ему подняться.
Снегопад с трудом держался на ногах. Кровь из его плеча капала на снег, окрашивая берег ярким, кричащим багрянцем. Он тяжело дышал, глядя через ручей.
Его взгляд миновал грозную фигуру Форелевой звезды, не задержался на оскаленном Черношерсте. Он смотрел только на нее.
Алоглазка сидела на снегу, сжавшись в комок. Ее мокрая белая шерсть слиплась, открывая ребра, светло-серая полоса на спине потемнела от речной тины. Но рубиновые глаза горели тем же чистым, несгибаемым огнем.
– Ты… – едва слышно выдохнул Снегопад. Голос его срывался от боли и холода, но насмешливая дерзость снова тронула уголки бледных губ. – Ты спасла мне жизнь, дикая кошка.
– Я защищала границу, – через силу ответила Алоглазка, стараясь унять стучащие зубы. – Лиса шла на нашу землю.
Снегопад слабо, криво усмехнулся. В его янтарных глазах плескалась такая неприкрытая, пьянящая нежность и бездонное уважение, что стоявшая рядом Нежноушка недоуменно перевела взгляд с брата на белую кошку Чёрной ночи.
– Лгунья, – прошептал он одними губами. – Ты бросилась на лед ради меня.
– Уводите его, – холодно скомандовала Форелевая звезда с противоположного берега. Ее голос звенел, как натянутая тетива. – Передайте Снежной звезде, что границы племени Чёрной ночи остаются нерушимыми. И пусть ваши воины лучше смотрят под ноги, когда патрулируют берега.
Снежник и Нежноушка подхватили брата под бока и медленно потащили его вглубь березового леса. Перед тем как исчезнуть в зарослях, Снегопад обернулся еще раз. Его взгляд обжег Алоглазку сквозь морозный туман, оставив на сердце неизгладимый след — словно след от когтя, заживающий медленно и сладко.
***
– Быстро в лагерь! – скомандовал Ржавник, возвращаясь по стволу ольхи обратно. Его медно-красная шерсть топорщилась от ярости и тревоги. – Если мы не отогреем этих двоих, Камышу останется только завернуть их в лопухи для похорон!
Сверель тут же подскочила к Алоглазке, наваливаясь на нее своим горячим, пахнущим сухим мхом боком:
– Держись за меня! О Звездное племя, ты вся ледяная! Зачем ты прыгнула туда?! У меня чуть сердце из ушей не выскочило, когда я увидела этот треснувший лед! Ты хоть понимаешь, что ты натворила?!
– Помолчи, Сверель, – негромко, но властно оборвала ее Форелевая звезда. Предводительница подошла к Черношерсту, который угрюмо плелся позади, оставляя на снегу цепочку мокрых темных следов. – Черношерст. Ты вытащил сестру из полыньи.
Черный кот дернул щекой, не поднимая глаз:
– Она полезла на рожон. Нарушила правила испытания. Если бы я ее не вытащил, она бы утонула, как слепой котенок. Я просто… спасал шкуру соплеменницы. Не более.
Форелевая звезда ничего не ответила, но в глубине ее фиалковых глаз мелькнула искра глубокой, затаенной печали, смешанной со строгой благодарностью.
Путь до лагеря показался Алоглазке дурным сном. Лапы не слушались, снег под подушечками казался горячими углями, мороз пробирал до самых костей. Единственным, что держало ее на ногах, было теплое плечо Сверели и тяжелый, упрямый взгляд Ржавника, который шел в полушаге впереди, готовый в любой миг подхватить ее, если она упадет.
Когда они ввалились сквозь терновый лаз в песчаный овраг, лагерь загудел, словно потревоженное осиное гнездо.
Из пещеры воителей выскочила Терновница. Ее желтые глаза мгновенно впились в мокрых, дрожащих Черношерста и Алоглазку.
– Что произошло?! – прошипела мать, подбегая к сыну и торопливо обнюхивая его мокрый бок. – Черношерст! Ты ранен? Что с ним сделали эти чужаки?!
– Со мной все в порядке, мать, – глухо огрызнулся черный кот, неловко отстраняясь от ее носа. В его голосе не было привычной гордости. – Отойди. Мне нужно к Камышу.
– А она? – Терновница наконец соизволила метнуть колючий, пренебрежительный взгляд на белую кошку, с которой ручьями стекала грязная вода. – Опять опозорила племя? Провалила испытание? Я знала! Я говорила Форелевой звезде, что от белого отродья не будет толку! Она только и умеет, что навлекать беду!
– Заткнись, Терновница.
Голос прозвучал не громко, но так страшно, что гомон в лагере мгновенно стих.
Это сказал не Ржавник. Не предводительница.
Это сказал Черношерст.
Крупный черный кот остановился, тяжело повернулся к матери и посмотрел на нее взглядом, в котором горело нечто темное и незнакомое — смесь жгучего стыда и запоздалого прозрения.
– Заткнись, – повторил он, сжимая когти так, что мерзлый песок захрустел под лапами. – Если бы не это «белое отродье», лиса перегрызла бы мне глотку прямо на берегу. Она дралась как демон. Она прыгнула на зверя, который был втрое больше нее, пока я… пока я стоял на откосе и считал правила воинского закона.
В овраге повисла мертвая, осязаемая тишина. Старейшины, высунувшие носы из своей пещеры, замерли с открытыми ртами. Ветроуска и Орешник, стоявшие у кучи с добычей, испуганно переглянулись.
Терновница отшатнулась, словно сын ударил ее когтистой лапой по морде. Ее пасть открылась, но ни единого звука не сорвалось с языка.
– В пещеру целителя. Оба, – коротко бросила Форелевая звезда, проходя мимо застывшей воительницы. – Камыш! Готовь пижму, кошачью мяту и сухой мох. Сегодня ночью нам понадобятся все запасы.
***
Жар вернулся в тело мучительной, пульсирующей болью.
Камыш не отходил от них ни на шаг. Он заставил Алоглазку и Черношерста проглотить горькие, вяжущие травы, щедро обложил их сухими теплыми подстилками и лично вылизывал шерсть белой кошки, пока ее дыхание не выровнялось.
Сверель сидела рядом, свернувшись плотным медным кольцом вокруг озябших лап подруги, и тихо, непрерывно мурлыкала, прогоняя холод своими жаркими вздохами.
– Ну ты и дала… – шептала она в сотый раз, утыкаясь носом в серое пятнышко под глазом Алоглазки. – Прыгнуть на лису… на глазах у Снегопада! Да он теперь до конца своих дней будет видеть тебя во сне, вот увидишь! Он же от одного твоего взгляда чуть хвост не проглотил!
Алоглазка слабо улыбнулась, прикрывая отяжелевшие веки. Боль в ушибленном боку отступала, уступая место густой, сонной истоме.
В полумраке пещеры, у противоположной стены, лежал Черношерст. Он не спал. Его желтые глаза мерцали во тьме, неотрывно следя за сестрой. Когда Камыш отошел перебрать травы, черный кот тяжело перекатился на живот и хрипло позвал:
– Алоглазка.
Она приоткрыла глаза, настороженно шевельнув ухом.
Черношерст долго молчал, словно слова застревали у него в горле колючими репьями. Наконец он опустил морду к лапам:
– Я нашел твою дичь. В расщелине. Мышь и рябчик. Они были пойманы чисто. Без единого лишнего следа на снегу.
Кошка затаила дыхание.
– Ты… ты засчитал их?
– Ты поймала лисицу, глупая, – кот криво, с явным усилием усмехнулся в усы. – Какая, к предкам, разница, сколько мышей лежит у тебя в яме? Ты выгнала зверя с нашей границы и заставила Снежную булю кланяться нам в пояс. Я… я сказал Форелевой звезде правду. Обо всем.
Он отвернулся к каменной стене, натягивая мох на плечи, давая понять, что разговор окончен. Но в воздухе между ними больше не было той удушающей, ледяной ненависти, что отравляла их жизнь с самого рождения. Стена треснула.
Алоглазка уткнулась носом в пушистый хвост Сверели и впервые за много лун уснула спокойным, глубоким сном без кошмаров.
***
Когда солнце опустилось за черные верхушки сосен, лагерь племени Чёрной ночи преобразился.
Небо очистилось от свинцовых туч, распахнув бездонный, фиолетовый купол, усыпанный мириадами серебряных звезд. Серебряный Пояс предков протянулся через весь небосвод, яркий и холодный, словно река из чистого льда. Мороз крепчал, сковывая овраг, но коты не прятались по палаткам.
Они собрались вокруг Большого Карниза — высокого песчаникового выступа, нависавшего над центром лагеря.
– Пусть все коты, способные охотиться самостоятельно, соберутся под карнизом на совет племени! – чистый, звучный голос Форелевой звезды разрезал хрустальную тишину морозной ночи.
Алоглазка вышла из пещеры целителя. Ее шерсть высохла, распушилась, и в свете звезд она сияла мягким, молочным серебром. Светло-серая полоса на спине казалась продолжением ночных теней, три кольца на хвосте четко выделялись на фоне белизны. Она шла твердо, не хромая, высоко подняв голову.
Рядом шагала Сверель, сияя начищенной медной мордочкой и с трудом удерживая хвост от радостного подергивания.
Племя расступилось, пропуская их.
Алоглазка ждала привычных насмешек, шепотков за спиной, косых взглядов. Но коты молчали. Старый Остроух уважительно склонил голову. Ветроуска смотрела на нее с нескрываемым благоговением. Даже Мрак, угрюмый, немногословный отец, стоял в первом ряду воителей, и в его темных глазах горело странное, неловкое признание.
Лишь Терновница сидела в тени терновника, низко опустив морду и не смея поднять глаз на собственную дочь. Но ее мнение больше не имело значения.
– Сегодня великий день для племени Чёрной ночи, – начала Форелевая звезда, когда оруженосцы замерли у подножия карниза. Ее темно-серая шерсть серебрилась в свете звезд, фиалковые глаза сияли гордостью, а отметина под глазом мерцала, словно настоящая звезда. – Время испытаний подошло к концу. Две молодые кошки доказали, что их сердца бьются в унисон с сердцем нашего леса.
Предводительница перевела взгляд на медную кошку:
– Сверель. Твой наставник говорит, что твои когти быстры, а верность племени не знает сомнений. Ты показала себя терпеливой охотницей и надежным товарищем. Обещаешь ли ты свято чтить Воинский закон и защищать свое племя, даже ценой собственной жизни?
– Обещаю! – звонко, на весь овраг выдохнула кошка, и глаза ее вспыхнули изумрудным светом.
– Тогда властью, данной мне Звездным племенем, я дарую тебе воинское имя. Отныне ты будешь зваться Сверель-Огнегривка! Звездные предки гордятся твоим огненным сердцем и твоей верностью.
Племя взорвалось приветственными криками:
– Огнегривка! Сверель-Огнегривка!
Ржавник, стоявший чуть в стороне, шумно шмыгнул носом и демонстративно потер лапой медный загривок, пряча скупую отцовскую слезу.
Форелевая звезда подняла хвост, призывая к тишине. Овраг снова замер. Взгляд предводительницы опустился на белую кошку.
– Алоглазка.
Сердце кошки забилось где-то в горле, но лапы стояли твердо, впившись когтями в замерзший песок.
– Ты родилась непохожей на нас, – негромко, но так, чтобы слышал каждый куст, произнесла Форелевая звезда. – Твоя шерсть чиста, как первый снег. Долгие луны многие в этом племени считали твою белизну слабостью, изъяном, чужим клеймом. Но истинный воин видит не глазами предрассудков. Твой наставник научил тебя превращать свет в оружие. А сегодня на берегах Мелководного ручья ты доказала, что твоя храбрость превосходит силу любого темного воина.
Предводительница сделала шаг вперед по карнизу:
– Ты бросилась на врага, не думая о спасении собственной шкуры. Ты спасла жизнь чужаку, но сделала это так, что защитила честь и границы родного племени. Твоя верность племени Чёрной ночи чище родниковой воды и тверже речного льда. Обещаешь ли ты хранить покой наших сосен, беречь слабых и проливать кровь за свой дом до последнего вздоха?
– Обещаю, – твердо, без тени сомнения произнесла Алоглазка. Ее рубиновые глаза распахнулись во всю ширь, отражая холодный звездный свет. – До последнего вздоха, Форелевая звезда.
– Тогда Звездное племя принимает твою клятву, – торжественно провозгласила предводительница, склоняя голову. – Я не стану менять твое имя, юная воительница. Твое имя — Алоглазка. Пусть оно станет напоминанием для всех четырех племен: под белым покровом может скрываться самое яростное, самое преданное сердце Чёрной ночи. Твои алые глаза видят сквозь тьму то, что скрыто от других. Ступай же среди теней как равная среди равных!
– Алоглазка! – первым взревел Ржавник, с силой ударив лапой о землю.
– Алоглазка! Алоглазка! – подхватил Черношерст, поднимая морду к звездам.
И лагерь взорвался единым, могучим ревом. Голоса воителей, старейшин, оруженосцев слились в единую песнь, разносясь над заснеженным оврагом, улетая к верхушкам сосен, туда, где сияли предки.
Они выкрикивали ее имя. Имя белой кошки. И в этих криках больше не было насмешки, не было страха или презрения. Была только гордость.
Огнегривка бросилась к ней, радостно урча и тычась медным носом в щеку:
– Воительницы! Мы воительницы, Алоглазка! Ты слышишь?! Они кричат для тебя!
Ржавник подошел тяжелой, неторопливой поступью. Его зеленоватые глаза блестели в лунном свете. Он молча опустил широкую медную голову и потерся щекой о белое плечо ученицы — жест, которого от старого бродяги не видел никто за многие сезоны.
– Ты справилась, белая птица, – глухо проворчал он. – Не посрамила старика. Теперь попробуй только прозевать рассветный патруль — шкуру спущу, хоть ты трижды воительница.
– Не прозеваю, Ржавник, – улыбнулась она, чувствуя, как горячая волна счастья затопляет грудь.
***
Наступила глубокая ночь.
Лагерь погрузился в тишину. Племя спало, утомленное тревогами и празднеством. Лишь две кошки не имели права сомкнуть глаз до первых лучей солнца.
Воинское бдение.
Огнегривка си