Детская Любовь
Горький сахар и пыль за кулисами
Возвращение с Гавайев в реальность Пусана оказалось сродни прыжку из горячей ванны в ледяную прорубь. Ещё три дня назад Чимин засыпал под мерный рокот Тихого океана, чувствуя на коже соль и тепло тропического солнца, а сегодня он стоял в центре репетиционного зала, и его единственным спутником был едкий запах пота и старого линолеума.
Тело, расслабленное неделей безделья и кокосового масла, предательски отказывалось слушаться. Мышцы, которые раньше работали как швейцарские часы, теперь казались набитыми ватой. Каждое плие отдавалось тяжестью в коленях, а прыжки выходили приземлёнными и какими-то... будничными.
– Пак-сонсэним, вы в порядке? – осторожно спросила Минджи, одна из его самых способных учениц, заметив, как Чимин тяжело опёрся о станок после очередной связки.
Чимин выдавил улыбку, хотя в висках пульсировала тупая боль от недосыпа. Джетлаг накрыл его с головой, и разница во времени превратила его биологические часы в бесполезный хлам.
– Да, Минджи, всё хорошо. Просто в зале сегодня необычно душно. Давайте ещё раз с тридцать второго такта. И следите за кистями, они не должны висеть как дохлые рыбы!
Он прикрикнул чуть резче, чем планировал, и тут же пожалел об этом. Дети не были виноваты в том, что их учитель грезит о пальмах и тишине. Работа, которую он так любил, сейчас казалась неподъёмным валуном, который он должен был катить в гору в одиночку.
Вечером, когда он наконец дополз до их квартиры, Чимин мечтал только об одном: горячем душе и двенадцати часах беспробудного сна. Он открыл дверь своим ключом, ожидая встретить тишину или, в крайнем случае, Чонгука, уткнувшегося в ноутбук с очередным отчётом.
Вместо этого его встретил аромат жареного мяса, чеснока и громкий, заливистый смех, который никак не мог принадлежать его парню.
– О, Чимин-а! Ты наконец-то дома! – Из кухни выплыла госпожа Чон, мама Чонгука. Она выглядела безупречно: в шёлковой блузке василькового цвета, с идеальной укладкой и сияющей улыбкой, которая, казалось, могла осветить весь квартал.
Чимин замер в прихожей, всё ещё сжимая в руках спортивную сумку.
– Госпожа Чон? – Он поклонился, стараясь, чтобы его голос не звучал слишком ошарашенно. – Здравствуйте. Мы... мы не ждали вас сегодня.
– Сюрприз! – Чонгук показался из-за плеча матери, виновато улыбаясь. В руках он держал стопку тарелок. – Мама решила приехать на пару дней, привезла целую гору домашней еды. Она звонила, когда мы были в аэропорту, но у меня сел телефон, и я... в общем, сюрприз.
Чимин почувствовал, как внутри него что-то тихонько хрустнуло. Он искренне любил маму Чонгука. Она приняла его в свою семью, когда у него не было ничего, поддерживала в самые тёмные времена и всегда относилась к нему как к родному сыну. Но сейчас, когда каждая клеточка его тела умоляла о покое, её бьющая через край энергия казалась ослепляющим прожектором.
– Проходите, проходите скорее! – Госпожа Чон уже подхватила его под локоть, увлекая на кухню. – Ты такой бледный, Чимин-а! Наверняка на этих ваших островах вы ели одну траву и фрукты. Посмотри, я приготовила твой любимый кальби и суп из морепродуктов. Нужно срочно возвращать тебя в форму!
– Спасибо, госпожа Чон, вы очень добры, – Чимин послушно сел за стол, чувствуя, как от запахов еды начинает кружиться голова.
– Рассказывай всё! – Она придвинула к нему тарелку, полную еды. – Как долетели? Неужели там действительно так красиво, как на открытках? Чонгук-и показывал мне пару фото, но он такой плохой рассказчик, всё «нормально» да «красиво».
Чимин начал рассказывать. Он старался быть вежливым, подбирать эпитеты, улыбаться в нужных местах. Но госпожа Чон была женщиной удивительной проницательности и ещё более удивительной разговорчивости. Она перескакивала с темы на тему: от погоды в Пусане до сплетен о соседях их старого дома, от планов на ремонт в их квартире до вопросов о том, когда они наконец официально пригласят всех на большой ужин.
– Мам, дай ему поесть, – мягко вмешался Чонгук, заметив, как Чимин медленно ковыряет палочками в тарелке. – Он только что с тренировки, у него был тяжелый день.
– Ох, я и забыла! – Она всплеснула руками. – Танцы — это так изнурительно. Но, Чимин-а, я как раз хотела спросить: я видела в журнале статью о современных хореографах, и там говорили о важности правильного питания. Ты ведь следишь за этим? Я привезла тебе особый корень женьшеня, его нужно заваривать каждое утро...
Голос госпожи Чон превратился для Чимина в ровный, монотонный гул. Он смотрел на кусочек мяса в своей тарелке и чувствовал, как веки наливаются свинцом. Ему хотелось закричать: «Пожалуйста, просто помолчите десять минут!», но воспитание и любовь к этой женщине намертво запечатывали его рот.
Ужин тянулся вечность. После еды госпожа Чон решила, что им необходимо разобрать все подарки, которые они привезли.
– А это что? Ожерелье из ракушек? Какая прелесть! – Она примеряла сувениры, комментировала каждую мелочь и, кажется, совершенно не замечала, что Чимин уже просто механически кивает.
– Госпожа Чон, я, пожалуй... – Чимин предпринял попытку встать. – Мне нужно подготовить план занятий на завтра.
– О, конечно, дорогой! – Она тут же вскочила. – Но подожди, я ещё не показала тебе фотографии твоего кузена, он недавно женился, и свадьба была просто роскошная, тебе стоит посмотреть на оформление зала, вдруг пригодится для вашего... ну, ты понимаешь.
Она достала телефон и начала листать бесконечную галерею. Чимин чувствовал, как раздражение, несвойственное ему в общении с ней, начинает закипать где-то глубоко в груди. Он любил её. Честно. Но сейчас её забота душила его.
Чонгук перехватил взгляд Чимина — усталый, почти умоляющий. Он подошел и мягко положил руку на плечо матери.
– Мам, уже поздно. Чимину завтра вставать в шесть. Давай досмотрим фотографии завтра за завтраком?
– Ах, да, конечно! – Она спохватилась, глядя на часы. – Совсем заговорила вас. Я постелю себе в гостиной, не беспокойтесь обо мне. Идите отдыхать.
Чимин почти бегом скрылся в ванной. Под струями воды он наконец позволил себе выдохнуть. Плечи опустились, лицо расслабилось. Он чувствовал себя ужасным человеком. Как он мог злиться на женщину, которая приехала из другого конца города, чтобы накормить их и порадоваться за них?
Когда он вышел в спальню, Чонгук уже лежал в кровати, подперев голову рукой.
– Прости, хён, – тихо сказал он, когда Чимин лег рядом. – Я не знал, что она приедет именно сегодня. Я видел, как тебе было тяжело.
– Всё нормально, Гук-и, – Чимин прижался к нему, впитывая знакомое тепло. – Она просто... её очень много. А меня сейчас очень мало.
– Завтра я возьму её на себя, – пообещал Чонгук, целуя его в макушку. – Повезу её по магазинам, в парк. А ты спокойно отработаешь и отдохнёшь. Спи, мой маленький хореограф.
Но утро не принесло облегчения. В шесть тридцать Чимина разбудил бодрый стук в дверь и голос госпожи Чон, возвещающий о том, что «целебный отвар из женьшеня уже готов и его нужно пить горячим».
Чимин сидел на кухне, обхватив руками кружку с горькой, пахнущей землей жидкостью, и слушал рекомендации по уходу за кожей лица после перелетов.
– ...и обязательно делай массаж скул, Чимин-а, это разгоняет лимфу. Ты выглядишь немного отекшим.
«Я не отекший, я просто хочу умереть», — подумал Чимин, а вслух сказал:
– Спасибо, я обязательно попробую.
В студии дела шли не лучше. Старшая группа готовилась к региональному конкурсу, и уровень напряжения зашкаливал.
– Нет, нет и ещё раз нет! – Чимин хлопнул в ладоши, останавливая музыку. – Вы не чувствуете ритм. Вы считаете шаги, а должны чувствовать пульс! Минджи, почему ты валишься на левый бок?
– Простите, сонсэним, – девушка виновато опустила глаза. – Я просто устала.
– Мы все устали! – отрезал Чимин и тут же осекся, увидев испуг в глазах учеников. – Простите. Пять минут перерыв.
Он вышел в коридор и прислонился лбом к прохладному стеклу. В кармане завибрировал телефон. Сообщение от Чонгука: «Мы в торговом центре. Мама купила тебе три свитера, которые "подчеркивают цвет твоих глаз", и сейчас выбирает занавески для нашей спальни. Спасайся, кто может».
Чимин простонал. Занавески. Это было уже слишком. Их спальня была их личным пространством, их крепостью. Идея о том, что госпожа Чон сейчас выбирает там декор, вызвала у него приступ тихой паники.
Когда он вернулся домой после второй смены, квартира была похожа на склад текстиля и косметики.
– Чимин-а! – Госпожа Чон выбежала ему навстречу с каким-то кремовым отрезом ткани. – Посмотри, этот лен идеально подойдет к вашим стенам. Тот шелк, что висит сейчас, слишком холодный, он не создает уюта.
– Госпожа Чон, – Чимин глубоко вздохнул, стараясь, чтобы голос звучал ровно. – Мне очень нравится наш шелк. Его выбирал Чонгук.
– Ой, да что Чонгук понимает в уюте! – Она отмахнулась. – Мужчины в этом деле ничего не смыслят. А я хочу, чтобы вам здесь было тепло. И еще, я переставила ваши книги на полке, так они смотрятся аккуратнее.
Чимин прошел в гостиную. Книги Намджуна, которые стояли в строгом, понятном только Чимину порядке, теперь были рассортированы по цвету обложек. Его любимый кактус переехал с подоконника на комод, где ему явно не хватало света.
В этот момент что-то внутри Чимина оборвалось. Это не была ярость. Это была абсолютная, высушивающая усталость, которая перелилась через край.
– Пожалуйста, – тихо сказал он.
Госпожа Чон замерла с тканью в руках. Чонгук, вышедший из кухни с пакетами, тоже остановился.
– Что, дорогой? – переспросила она.
– Пожалуйста, перестаньте, – Чимин поднял глаза. В них стояли слезы, которые он не мог больше сдерживать. – Пожалуйста, перестаньте переставлять мои вещи. Перестаньте выбирать нам занавески. Перестаньте поить меня женьшенем. Я очень благодарен вам за еду и заботу, правда. Но я... я только что вернулся из другой реальности. У меня болят все мышцы, у меня не получается танец, и я просто хочу, чтобы мой дом оставался моим домом.
В комнате воцарилась оглушительная тишина. Госпожа Чон медленно опустила ткань. Её лицо, до этого сиявшее энергией, вдруг как-то опало и стало очень грустным.
– Ох... Чимин-а... – прошептала она. – Я... я не думала. Мне казалось, я помогаю. Я так скучала по вам, мне хотелось сделать что-то полезное.
– Мам, я же говорил тебе, – подал голос Чонгук. Он подошел к Чимину и обнял его за плечи, чувствуя, как того мелко трясет. – Чимину сейчас нужно пространство.
– Простите меня, – она прижала руки к груди. – Старая дура, совсем закрутилась со своей «заботой». Конечно, конечно. Я сейчас же всё верну на места.
– Не надо, – Чимин вытер слезы рукавом кофты. – Не надо ничего возвращать сейчас. Просто... давайте просто посидим в тишине. Пожалуйста.
Остаток вечера прошел в странном, приглушенном режиме. Госпожа Чон стала тихой, почти незаметной. Она приготовила чай, молча поставила его на стол и ушла в гостиную «почитать».
Чимин сидел на кровати в спальне, глядя в стену. Ему было невыносимо стыдно.
– Я сорвался на неё, – глухо сказал он Чонгуку. – Она приехала с добром, а я повел себя как истеричка.
– Нет, хён, – Чонгук сел рядом и взял его руку в свою. – Ты повел себя как человек, у которого есть границы. Мама иногда забывает, что мы уже не дети в детском саду. Она не обиделась, она просто... осознала. Ей тоже нужно было это услышать.
– Я пойду извинюсь.
– Подожди немного. Дай ей тоже переварить это.
Спустя полчаса Чимин всё же вышел в гостиную. Госпожа Чон сидела на диване, глядя в окно на ночные огни Пусана.
– Госпожа Чон? – тихо позвал он.
Она обернулась. На её лице не было обиды, только мягкая, немного виноватая улыбка.
– Чимин-а, иди сюда.
Он сел рядом, и она взяла его ладони в свои. Её руки были теплыми и пахли кремом с ароматом жасмина.
– Ты знаешь, почему я так суечусь? – спросила она. – Когда Чонгук был маленьким, и ты постоянно был у нас... я видела, как тебе не хватает этого простого, иногда надоедливого материнского внимания. Твоя мама была далеко, бабушка была стара. И я пообещала себе, что когда вы вырастете, я дам тебе столько этой «дурацкой заботы», чтобы хватило на всю жизнь вперед. Я просто... заигралась.
Чимин почувствовал, как к горлу снова подкатил комок. Он уткнулся лбом в её плечо, как делал это много лет назад, когда дедушка в очередной раз приходил домой злым.
– Простите меня, мама, – прошептал он. Это было первое «мама», которое он адресовал ей осознанно. – Я очень ценю всё. Просто я очень устал.
Она погладила его по волосам, баюкая, как маленького.
– Я знаю, милый. Я знаю. Завтра утром я уеду. У меня там подруги заждались, и орхидеи на балконе, наверное, уже засохли. А вы с Чонгуком отдыхайте. И занавески... занавески оставим те, что выбрал мой сын. У него, оказывается, есть вкус.
На следующее утро в квартире снова стало тихо. Госпожа Чон уехала рано, оставив на столе записку: «В холодильнике суп на три дня. Женьшень пить не обязательно, но хотя бы раз в неделю — для меня. Люблю вас».
Чимин стоял на кухне, вдыхая тишину. Чонгук подошел сзади, обнимая его и кладя подбородок на плечо.
– Ну что, возвращаем книги на место? – улыбнулся он.
– Нет, – Чимин обернулся в его руках. – Пусть пока стоят по цветам. В этом есть какой-то... странный уют. Напоминание о том, что нас любят слишком сильно.
– Ты в порядке?
– Да. Кажется, джетлаг наконец-то отпускает.
В тот день в студии Чимин был само спокойствие. Он не кричал, не торопил. Он просто включил музыку и начал танцевать вместе с учениками. Его движения стали плавными, в них вернулась та самая «хрупкая сила», которая была его визитной карточкой.
– Сонсэним, вы сегодня другой, – заметила Минджи после занятия. – Как будто вы наконец-то по-настоящему вернулись из отпуска.
Чимин улыбнулся, вытирая лицо полотенцем.
– Да, Минджи. Я наконец-то дома.
Вечером они с Чонгуком заказали пиццу — самую вредную и жирную, которую только смогли найти. Они сидели на полу в гостиной, смотрели какой-то глупый фильм и просто наслаждались тем, что им не нужно никуда бежать и ни перед кем отчитываться.
– Хён? – Чонгук потянулся за последним кусочком.
– М?
– А те занавески, что мама привезла... они ведь на самом деле были симпатичные, да?
Чимин рассмеялся, впервые за эти дни — искренне и громко.
– Они были ужасны, Чонгук. Просто кошмарны.
– Согласен, – хохотнул Чонгук. – Но не говори ей об этом.
Они заснули в своей спальне, за своими шелковыми занавесками, которые мягко колыхались от морского бриза. Реальность Пусана больше не казалась ледяной прорубью. Она была их жизнью — со всеми её сложностями, усталостью и бесконечной, иногда слишком громкой, но такой необходимой любовью близких.
Чимин закрыл глаза, чувствуя, как рука Чонгука привычно находит его руку во сне. Завтра будет новый день, новые репетиции и новые вызовы. Но сегодня он был дома. И этого было достаточно.