← Назад к обзору

Диета Вару

Осколки в зеркале

Тепло. Впервые за долгие, холодные недели Вару почувствовал тепло. Не лихорадочный жар от таблеток, не стыд, обжигающий щёки, а настоящее, человеческое тепло, исходящее от Фёдора. Оно просачивалось сквозь тонкую ткань рубашки, к которой он прижимался, и казалось единственным, что удерживало его от распада на миллион ледяных осколков.

Плач стихал, переходя в тихие, судорожные всхлипы. Буря внутри, вырвавшись наружу, оставила после себя лишь выжженную, гулкую пустоту. Силы, которые он так долго тратил на поддержание баррикад из сарказма и лжи, иссякли. Тело, истерзанное голодом, ядом и стрессом, наконец, предъявило свой счёт.

Мир вокруг начал медленно крениться. Привычные очертания комнаты – стол, заваленный хламом, шкаф, постеры на стенах – поплыли, теряя резкость. Звуки стали глухими, будто доносились из-под толщи воды. Тихий, успокаивающий голос Фёдора, его рука, гладящая по волосам, – всё это отдалялось, превращаясь в далёкое эхо.

Вару отстранился, пытаясь сфокусировать взгляд. Голова кружилась так, будто он только что сошёл с бешеной карусели.

– Чёрт… – еле слышно выдохнул он, хватаясь рукой за плечо Фёдора, чтобы не упасть.

Тревога мгновенно сменила печаль на лице Создателя.

– Вару?.. – его голос прозвучал уже не успокаивающе, а встревоженно.

Но Вару уже не слышал. Зелёные глаза, только что полные слёз и боли, закатились, а тело обмякло, как у сломанной марионетки, у которой обрезали все нити. Он начал оседать на пол.

– Вару! – Фёдор в панике подхватил его, не давая упасть. Лёгкое, почти невесомое тело клона было пугающе безвольным. – Вару, очнись!

Он осторожно опустил его на пол, подложив под голову свою свернутую куртку. Лицо Вару было белым как бумага, губы приобрели синеватый оттенок. Дыхание было едва заметным, поверхностным. Паника, холодная и острая, пронзила Фёдора. Он не был врачом, он не знал, что делать.

– Помогите! – закричал он, сам не узнавая свой голос. – Сюда, быстро!

Первым в комнату ворвался Пик. Он, видимо, стоял всё это время в коридоре, не в силах уйти. Увидев Вару, лежащего без сознания на полу, и Фёдора, склонившегося над ним, он замер на пороге. Лицо его окаменело, а в фиолетовых глазах промелькнул такой ужас, какого Фёдор никогда у него не видел. Это была не злость, не раздражение, а чистый, первобытный страх. Он смотрел на дело своих рук.

Следом прибежали остальные, привлечённые криком. Феликс ахнул, закрыв рот руками, его вечно сияющее лицо исказилось от ужаса. Ромео, забыв про свою элегантность, выглядел растерянным и напуганным.

– Что… что с ним? – пролепетал Феликс, подбегая ближе, но останавливаясь в шаге, боясь прикоснуться.

– Куромаку! Звони в скорую! Быстро! – приказал Фёдор, пытаясь нащупать пульс на тонком запястье Вару. Пульс был. Частый, но нитевидный, едва уловимый.

Куромаку, появившийся в дверях с планшетом в руках, отреагировал мгновенно. Аналитический ум взял верх над эмоциями. Он тут же набрал номер, чётким, лишённым паники голосом сообщая адрес и симптомы: «Потеря сознания, подозрение на передозировку неизвестным препаратом на фоне истощения, мужской, возраст условный – семнадцать лет».

Данте и Габриэль тоже были здесь. Габриэль, обычно сыплющий вопросами, сейчас молчал, широко раскрыв глаза и теребя край своей кофты. Данте подошёл и молча опустился на колени рядом с Фёдором.

– Когда тело кричит о помощи, душа молчит, не в силах найти слов, – тихо произнёс он, глядя на бледное лицо Вару. – Ему нужен покой. И врач.

В его словах не было привычной отстранённой мудрости. В них звучала глубокая, искренняя тревога.

Вся эта сцена длилась, казалось, вечность. Фёдор пытался привести Вару в чувство, слегка похлопывая по щекам, но тот не реагировал. Пик так и стоял в дверях, не двигаясь с места, превратившись в статую из чистого чувства вины. Он смотрел на Вару, и в его взгляде читалась одна-единственная мысль: «Я убил его».

Приезд скорой помощи внёс в этот хаос ноту деловой суеты. Двое медиков, мужчина и женщина, быстро и профессионально оценили ситуацию. Вопросы, осмотр, укол. Они переложили Вару на носилки с лёгкостью, которая подчёркивала, насколько он стал невесомым.

– Передозировка на фоне крайнего истощения организма, – коротко бросил врач Фёдору. – Везут в токсикологию, там разберутся. Кто-то из родственников поедет?

– Я, – без колебаний ответил Фёдор, накидывая пальто. Он обернулся к застывшим клонам. – Куромаку, ты за главного. Никакой паники. Феликс, успокойся. Пик…

Он посмотрел на своего восьмого клона, и тот наконец оторвал взгляд от носилок, которые уже выносили из комнаты. В его глазах была бездна.

– Просто… оставайтесь дома, – закончил Фёдор и поспешил за медиками.

Хлопнула входная дверь. В доме повисла звенящая, тяжёлая тишина, нарушаемая лишь тихими всхлипами Феликса. Война, которую Вару вёл в одиночку, выплеснулась наружу, накрыв их всех ударной волной.

***

Возвращение было медленным, вязким. Вару плыл в тёплой, тёмной воде, где не было ни боли, ни голода, ни страха. Иногда до него доносились обрывки звуков: монотонное пиканье, приглушённые голоса, шорох. Он не хотел выныривать. Там, на поверхности, его ждал мир, который он ненавидел, и отражение, которое он презирал.

Но что-то тянуло его наверх. Незнакомый запах – резкий, химический, запах чистоты и болезни – щекотал ноздри. Веки, тяжёлые, как свинцовые пластины, дрогнули. Он предпринял усилие, и мир просочился сквозь ресницы узкой, размытой полоской света.

Белый потолок. Белые стены. Монотонное, ритмичное пиканье где-то сбоку. Он лежал на неудобной, жёсткой кровати, укрытый тонким казённым одеялом. В руке что-то кололо. Он с трудом повернул голову. Из тыльной стороны ладони торчала игла капельницы, соединённая тонкой трубкой с прозрачным пакетом на штативе.

Он был в больнице.

Паника шевельнулась где-то на дне сознания, но у неё не было сил, чтобы разгореться. Он был слишком слаб. Он снова повернул голову, и его взгляд наткнулся на знакомый силуэт.

На стуле у кровати, сгорбившись, сидел Фёдор. Он не спал, просто смотрел в одну точку, и вид у него был бесконечно усталый. Под глазами залегли тени, волосы были в беспорядке. Он выглядел так, будто не спал всю ночь. А может, и не одну.

Стоило Вару пошевелиться, как Фёдор тут же вскинул голову. Его глаза расширились, и вся усталость на мгновение исчезла, сменившись безграничным облегчением.

– Вару! – его голос был хриплым, но полным радости. Он подался вперёд, почти касаясь его кровати. – Ты очнулся! Как твоё самочувствие?

Вару попытался ответить, но из горла вырвался лишь слабый хрип. Он сглотнул, чувствуя сухость и першение.

– Хуже некуда, – наконец прошептал он. Голос был чужим, слабым и скрипучим. Он попытался приподняться, но тело не слушалось. Слабость была всеобъемлющей, она пропитала каждую клетку. – Что… что вообще случилось?

Фёдор тяжело вздохнул, снова опускаясь на стул.

– Ты потерял сознание, – спокойно объяснил он. – Прямо у меня на руках. Врачи сказали – крайняя степень истощения и обезвоживания, плюс интоксикация от таблеток, которые ты выпил. Ты пролежал без сознания почти сутки. Тебе очень повезло, Вару. Ещё немного, и твоё сердце могло не выдержать.

Сутки. Целые сутки вычеркнуты из жизни. Вару смотрел на капельницу, по которой медленно стекала прозрачная жидкость. Его спасли. Его насильно вернули к жизни, которую он так старательно пытался разрушить. Он не знал, что чувствовать: облегчение или разочарование.

– Понятно, – так же тихо ответил он, отворачиваясь к окну. За ним было серое, хмурое небо.

– Врачи сказали, самое главное сейчас – начать восстанавливать организм, – продолжил Фёдор, и в его голосе появились настойчивые нотки. – Тебе надо поесть, Вару.

Это слово – «поесть» – ударило, как разряд тока. Внутренний демон, который, казалось, затих, тут же проснулся и зашипел. Нет. Еда – это враг. Еда – это калории. Еда – это потеря контроля.

– А это обязательно? – вырвалось у него автоматически, почти против воли. Вопрос прозвучал жалко и по-детски.

Фёдор не рассердился. Он посмотрел на Вару с такой смесью жалости и горечи, что тому стало не по себе.

– Эх, Вару… – он снова вздохнул. – Посмотри на себя.

Он порылся в сумке, стоящей у стула, и достал небольшое карманное зеркальце. То самое, которое, кажется, принадлежало Ромео. Фёдор протянул его Вару.

– Просто посмотри.

Вару колебался. Он не хотел. Он боялся того, что увидит. Он боялся снова увидеть того «толстого» урода, который поселился в его сознании. Но взгляд Фёдора был настойчивым. С тяжёлым вздохом, чувствуя, как дрожит рука, Вару взял зеркало.

Он поднял его на уровень глаз.

И замер.

Из зеркала на него смотрел незнакомец.

Это был не тот Вару, которого он знал. И не тот монстр, которого он себе придумал. Это был кто-то третий. Кто-то чужой и страшный.

Лицо было мертвенно-бледным, с нездоровым сероватым оттенком. Кожа, сухая и шелушащаяся, обтягивала череп так туго, что скулы и подбородок выпирали острыми, хищными углами. Щёки, которые он так ненавидел, исчезли, но вместо них образовались глубокие, тёмные впадины. Губы были бледными и потрескавшимися. Вечно взъерошенные зелёные волосы выглядели тусклыми и безжизненными, как старая пакля.

Но страшнее всего были глаза. Они казались огромными на исхудавшем лице, провалившимися в тёмные, почти чёрные круги. В них не было ни привычной искры яда, ни злости, ни даже боли. В них была только пустота. Пустота и бесконечная, всепоглощающая усталость. Это были глаза человека, который проиграл войну с самим собой, и эта война не оставила от него ничего, кроме выжженной оболочки.

Он не увидел «жирного мудилу». Он увидел ходячий труп. Он увидел то, во что он себя превратил. И это было в тысячи раз страшнее.

– Боже… – вырвалось у него непроизвольно.

Он резко отвёл зеркало в сторону, будто обжёгся. Рука, державшая его, затряслась, и Фёдор осторожно забрал зеркальце и убрал его обратно в сумку.

Вару закрыл глаза, но образ из зеркала стоял перед ним, отпечатавшись на внутренней стороне век. Вот она, цена его «контроля». Вот он, его «идеальный» результат. Уродливый, жалкий и больной.

– Ладно, – прошептал он, открывая глаза и глядя на Фёдора. В его взгляде больше не было ни вызова, ни сопротивления. Только опустошённое смирение. – Я поем.

Фёдор не сказал «ну вот, молодец» или что-то в этом духе. Он просто слабо, но искренне улыбнулся – и эта молчаливая улыбка была лучшей поддержкой. Он нажал на кнопку вызова медсестры.

Через несколько минут в палату вошла полная, добродушная женщина в белом халате, неся в руках поднос. На нём стояла тарелка с дымящимся куриным бульоном и маленькая мисочка с чем-то, похожим на жидкое картофельное пюре. Запах был простым, домашним, и от него у Вару свело пустой желудок.

Медсестра помогла ему приподнять изголовье кровати, чтобы он мог сидеть.

– Ну что, герой, будем возвращаться к жизни? – беззлобно проворчала она, ставя поднос на прикроватный столик. – Давай, по ложечке. Организм отвык, не торопись.

Фёдор взял тарелку с бульоном.

– Я сам, – сказал он медсестре, и та, кивнув, вышла.

Фёдор зачерпнул ложку прозрачной золотистой жидкости. Вару смотрел на неё, как на нечто инопланетное. Первая ложка. Самый сложный шаг. Шаг через пропасть, которую он сам себе вырыл. Он медленно открыл рот.

Тёплый, чуть солоноватый бульон коснулся его языка. Это было не похоже на взрыв вкуса, как те блины. Это было нечто иное. Это было мягкое, обволакивающее тепло, которое медленно потекло по пищеводу, согревая его изнутри. Это было ощущение жизни.

Он проглотил. И ничего страшного не случилось. Мир не рухнул. Он не стал толще на десять килограмм. Просто в его теле появилось немного тепла.

Фёдор протянул вторую ложку. Вару принял её. Потом третью. Он ел медленно, сосредоточенно, прислушиваясь к своим ощущениям. Каждый глоток был маленькой победой. Не над своим телом, а над болезнью, что сидела в голове.

Когда бульон закончился, он посмотрел на Фёдора.

– Ещё, – тихо попросил он.

Фёдор улыбнулся и взял мисочку с пюре. Оно было почти безвкусным, но нежным и тёплым. Вару съел и его, до последней ложки.

Когда поднос опустел, он откинулся на подушки. Он чувствовал себя уставшим, но это была другая усталость. Не изматывающая слабость от голода, а приятная истома после долгожданного насыщения. В теле появилась крошечная, едва заметная искра энергии.

– Спасибо, – прошептал он, глядя на Фёдора.

– Не за что, – так же тихо ответил тот, убирая поднос. – Тебе придётся побыть здесь несколько дней. Врачи хотят понаблюдать за тобой, взять анализы. Потом… потом нам предстоит долгий разговор о том, что делать дальше. Возможно, понадобится помощь психолога.

Психолог. Раньше Вару бы рассмеялся в голос от такого предложения. Мозгоправ для него? Гения розыгрышей? Но сейчас… сейчас он молчал. Он посмотрел на свои руки, на торчащую из вены иглу, вспомнил страшное лицо в зеркале. Возможно, Фёдор был прав.

– Ладно, – так же тихо согласился он. Сопротивляться не было ни сил, ни желания.

Они помолчали. Тишину нарушало лишь мерное пиканье аппарата.

– А… остальные? – наконец спросил Вару, не глядя на Фёдора. Он не хотел спрашивать прямо, но вопрос вертелся на языке. – Как они?

Фёдор понял, о ком на самом деле был этот вопрос.

– Все очень волнуются, – ответил он. – Феликс вчера плакал весь вечер. Куромаку составил три разных плана твоего лечения, включая диету и режим дня. Данте медитировал за твоё здоровье. Даже Ромео отменил свидание.

Фёдор сделал паузу.

– А Пик… – он подбирал слова. – Он не выходит из своей комнаты. Я заходил к нему утром. Он просто сидит и смотрит в стену. Он винит себя, Вару. Во всём. То, что он сказал… это было ужасно, я не оправдываю его. Но он сказал это не потому, что так думает. А потому, что испугался за тебя до смерти и не знал, как ещё до тебя докричаться.

Вару слушал, и внутри него что-то медленно оттаивало. Пик. Винит себя. Испугался. Это не укладывалось в голове. Образ бездушного, вечно раздражённого истукана, который он сам для него создал, трещал по швам. Всё было сложнее. Всё было гораздо сложнее, чем он думал.

Он ничего не ответил. Просто закрыл глаза. Еды, разговора и нахлынувших эмоций было слишком много. Веки потяжелели, и мир снова начал погружаться в мягкую, тёплую дрёму. Но на этот раз это был не провал в бездну. Это был сон. Обычный, целительный сон.

Последнее, что он почувствовал перед тем, как окончательно уснуть, – это как Фёдор поправил на нём одеяло.

Он был в безопасности. Он был не один. И, возможно, когда-нибудь он сможет посмотреть в зеркало без ненависти и страха. Но это будет завтра. А сегодня нужно было просто спать.