← Назад к обзору

Диета Вару

Тихий голос в шторме

Костяшки пальцев горели тупым, ноющим огнём. Пик прижимал кулак к холодной стене своей комнаты, пытаясь физической болью заглушить ту, что скручивала внутренности в ледяной узел. Не помогало. В ушах до сих пор звенели его собственные, уродливые слова, а перед глазами стояло лицо Вару. То, как за стёклами очков на долю секунды погас свет, прежде чем вспыхнуть пожаром ярости.

«Жирный ёбаный мудила».

Он сказал это. Он, кто видел, как пятый клон тает на глазах, кто догадался о его отвратительной тайне, кто запаниковал, найдя пустой флакон от таблеток. Он, кто боялся, что этот идиот убьёт себя, в порыве собственного бессилия и страха ударил по самому больному месту. Он хотел встряхнуть, докричаться, заставить одуматься. А вместо этого он взял молоток и с размаху ударил по треснувшему стеклу, разнеся его в пыль.

Пик отнял руку от стены и посмотрел на сбитые костяшки. Бесполезно. Всё, что он делал, было бесполезным. Его попытки контроля, его угрозы, его прямолинейность – всё это только подливало масла в огонь. Он думал, что сможет справиться сам, как всегда. Решить проблему грубой силой, прямым давлением. Но это была не та проблема. Это была не сломанная вещь, которую можно починить, и не враг, которого можно победить. Это была болезнь, гниющая изнутри, и он своими же руками толкнул Вару ещё глубже в эту гниль.

Он зашагал по комнате, как зверь в клетке. Тишина в доме давила. После яростного крика Вару и хлопка его двери всё стихло, но эта тишина была обманчивой, натянутой до предела. Он знал, что Вару сейчас там, за запертой дверью, один на один со своей болью и действием неизвестной дряни, которую он в себя закинул. И Пик был виновником этого.

Он не мог просто сидеть и ждать. Но и ломиться к Вару снова было бы верхом идиотизма. Нужен был кто-то другой. Кто-то, кто не вызовет инстинктивной реакции «бей или беги». Кто-то, кто сможет подобрать слова, которые сам Пик найти не сумел.

И такой человек был только один.

Мысль об этом была неприятной, унизительной. Признать своё поражение, свою некомпетентность. Пойти и попросить о помощи. Но альтернатива – сидеть сложа руки, пока Вару уничтожает себя – была в тысячи раз хуже.

Он посмотрел на часы. Фёдор должен был скоро вернуться. Пик сел на край кровати, сцепив руки в замок. Ожидание было пыткой. Каждый шорох в коридоре заставлял его напрягаться. Он прокручивал в голове предстоящий разговор, пытаясь подобрать слова, но всё звучало глупо и неубедительно. Как объяснить весь этот кошмар? С чего начать?

Наконец, он услышал щелчок замка входной двери. Шаги в прихожей. Усталый вздох. Фёдор вернулся.

Пик поднялся. Сердце стучало глухо и тяжело. Он вышел из комнаты и направился в коридор. Фёдор как раз снимал куртку, выглядел он, как всегда после работы, измотанным.

– О, Пик, – он устало улыбнулся. – Как день прошёл? Надеюсь, дом ещё стоит.

Пик остановился в паре шагов от него. Он не стал отвечать на дежурный вопрос.

– Фёдор, надо поговорить, – его голос прозвучал глухо и серьёзно, без обычной нотки раздражения.

Создатель замер, внимательно посмотрев на своего восьмого клона. Он сразу почувствовал, что случилось что-то неординарное. Пик никогда не был инициатором разговоров, тем более с таким лицом. Вся усталость мгновенно слетела с Фёдора.

– Конечно, – кивнул он, вешая куртку. – Что-то случилось?

– Да. Пойдём в твой кабинет.

Фёдор молча кивнул и прошёл в комнату, служившую ему и рабочим местом, и убежищем от хаоса. Пик вошёл следом и плотно прикрыл за собой дверь. В кабинете пахло бумагой и остывшим кофе. Фёдор сел за стол и жестом указал Пику на стул напротив.

– Пик, что случилось? – повторил он вопрос, глядя прямо в глаза своему самому мрачному творению. – Ты меня пугаешь.

Пик не сел. Он остался стоять, скрестив руки на груди, будто это помогало ему удержать себя в руках.

– Это насчёт Вару, – начал он, глядя куда-то в стену. – Он… он себя убивает.

Фёдор нахмурился. – В каком смысле? Опять какой-то опасный розыгрыш?

– Хуже, – Пик заставил себя посмотреть на Создателя. – Он почти ничего не ест уже несколько недель. Сначала я думал, что это просто очередной его выпендрёж, но он начал худеть. Сильно. Потом я понял, в чём дело. Он… избавляется от еды после того, как поест.

Пик выдавил из себя эти слова с видимым усилием. Говорить об этом вслух было омерзительно.

Глаза Фёдора расширились от ужаса. – Что? Булимия? Пик, ты уверен?

– Уверен, – глухо подтвердил он. – Сегодня стало ещё хуже. Он купил какие-то таблетки. Для похудения. Я пытался его остановить, но он выбежал из дома. Потом я нашёл его… он заперся в комнате. Я выломал дверь…

– Ты выломал дверь? – переспросил Фёдор, но тут же махнул рукой. – Неважно. Что было дальше?

Пик сглотнул. Настала самая тяжёлая часть. – Он был в ужасном состоянии. На полу валялся пустой флакон. Я… я сорвался. Накричал на него. Сказал… сказал ужасные вещи.

– Что ты ему сказал, Пик? – тихо, но настойчиво спросил Фёдор.

Пик молчал несколько секунд, борясь с собой. – Я подтвердил его худший страх, – наконец выдавил он. – Тот, с которого всё началось.

Фёдор вскочил со стула. Его лицо выражало смесь шока, гнева и глубокого, почти отцовского беспокойства.

– Пик, почему ты раньше не рассказал?! – его голос сорвался на крик. – Несколько недель?! Ты видел, что происходит, и молчал?! Мы могли что-то сделать раньше!

– Я думал, что всё пройдёт! – рявкнул в ответ Пик, выплескивая собственное отчаяние. – Думал, он поиграется и бросит! Я пытался поговорить с ним, но он никого не слушает! Я думал, что справлюсь сам, но… но становилось только хуже.

Они замолчали, тяжело дыша. Гнев Фёдора медленно угасал, сменяясь тяжёлой, гнетущей тревогой. Он провёл рукой по волосам, пытаясь собраться с мыслями.

– Ладно, – наконец произнёс он, уже спокойнее. – Что сделано, то сделано. Сейчас нужно действовать. Я поговорю с ним.

Пик коротко кивнул, не в силах ничего сказать. Чувство вины давило на него с невыносимой силой. Он провалился. Он не справился. И теперь единственная надежда была на Фёдора.

– Иди к себе, – мягко, но твёрдо сказал Фёдор. – И не подходи к его комнате. Ни ты, ни кто-либо другой. Я сам.

Пик молча развернулся и вышел из кабинета, оставив Фёдора одного. Он чувствовал себя пустым и бесполезным. Он сделал всё, что мог, и теперь от него ничего не зависело.

***

Фёдор несколько минут постоял посреди кабинета, глядя в никуда. Информация, вываленная на него Пиком, была чудовищной. Вару. Его самый язвительный, самый неуязвимый, казалось бы, клон. Тот, кто всегда прятался за маской сарказма и зелёными очками. И эта маска треснула, а под ней оказалась бездна боли и саморазрушения, которую никто не заметил. Почти никто.

Он глубоко вздохнул и вышел из кабинета. Дом жил своей обычной жизнью. Из гостиной доносился смех Феликса и Ромео, смотревших какую-то комедию. На кухне Данте и Габриэль, судя по запаху, пекли вафли. Никто из них ничего не знал. Никто не подозревал, какая буря бушует за одной из дверей этого дома.

Фёдор медленно поднялся на второй этаж. Коридор был тихим. Дверь в комнату Вару была плотно закрыта. Он подошёл и на мгновение замер, прислушиваясь. Из-за двери не доносилось ни звука. Эта тишина пугала больше, чем крики.

Он осторожно, почти нерешительно, постучал.

– Пик, если это ты, то лучше проваливай! – донёсся изнутри приглушённый, хриплый и полный ненависти голос.

Сердце Фёдора сжалось от боли.

– Вару, – тихо, но отчётливо позвал он. – Нет, это я.

За дверью наступила мёртвая тишина. Такая глубокая, что казалось, там никого нет. Фёдор мог почти физически ощутить тот холод, что, должно быть, сейчас пронзил Вару. Он представил, как его клон замер посреди комнаты, осознав, кто стоит за дверью.

– Фёдор, я… – донёсся наконец слабый, растерянный шёпот.

– Открой, Вару, – мягко попросил Фёдор. Это не было приказом. Это была просьба.

Прошла ещё одна мучительно долгая минута. Затем послышался глухой стук – Вару убирал стул, которым подпёр дверь. Щёлкнул замок.

Дверь медленно приоткрылась. В тусклом свете коридора Фёдор увидел Вару, и у него перехватило дыхание. Он стоял, вцепившись в дверной косяк, будто ноги его не держали. Без очков его лицо было совершенно беззащитным. Огромные, лихорадочно блестящие зелёные глаза смотрели испуганно, как у пойманного в ловушку зверька. Он был страшно бледен, под глазами залегли тёмные, почти чёрные тени. Осунувшееся лицо делало его похожим на подростка, на несколько лет моложе своего возраста.

– Вару, – снова тихо сказал Фёдор. – Надо поговорить.

Вару не ответил, только слабо кивнул и отступил вглубь комнаты, пропуская его. Фёдор вошёл и аккуратно прикрыл за собой дверь.

В комнате царил хаос, но это был не привычный творческий беспорядок. Это был хаос отчаяния. Разбросанные вещи, опрокинутый стул, пустой флакончик от таблеток, валяющийся у кровати. И посреди всего этого – Вару, съёжившийся и сломленный.

Фёдор не стал говорить о беспорядке. Он не стал ругать его. Он просто подошёл и сел на край кровати, глядя на своего клона с безграничной печалью.

– Я всё знаю, – мягко начал он, и от этих слов плечи Вару дрогнули. – Пик мне рассказал. Всё рассказал.

Вару вжал голову в плечи, ожидая крика, нотаций, наказания. Но Фёдор продолжал говорить тем же тихим, спокойным голосом.

– Я хочу тебе сказать… – он сделал паузу, подбирая слова. – Тебе не надо худеть, Вару. У тебя и так прекрасная фигура. То, что сказал Феликс, – это была глупость, брошенная в гневе. Это неправда.

Вару дёрнулся, услышав имя Феликса, но промолчал, продолжая смотреть в пол.

– Знаешь, – продолжил Фёдор, – некоторые люди всю жизнь борются с лишним весом. А другие… другие сначала доводят себя до истощения, а потом всю оставшуюся жизнь жалеют об этом и жалуются на здоровье. А кто-то с самого рождения болен, поэтому такой худой. И поверь, они отдали бы всё, чтобы быть здоровыми. То, что ты делаешь с собой, – это не победа. Это наказание. Ты наказываешь себя за то, в чём не виноват. У таких людей, которые идут по этому пути, очень частые проблемы со здоровьем, с сердцем, с психикой. Ты понимаешь это?

Он смотрел на Вару, ожидая ответа. Вару медленно поднял на него глаза. В них стояли слёзы, которые он отчаянно пытался сдержать.

– Да, – прошептал он. – Я понимаю, но…

– Но что, Вару? – Фёдор подался вперёд. – Что ты чувствуешь? Пик сказал, что он… он тебя обидел. Очень сильно.

При упоминании Пика Вару снова сжался, а по щеке всё-таки скатилась слеза, которую он тут же яростно смахнул тыльной стороной ладони.

– Он… он просто подтвердил это, – голос Вару сорвался. – То, что я и так знал. То, что все вы думаете. Что я… отвратительный. Жирный.

Последнее слово он произнёс с такой ненавистью к себе, что Фёдору стало физически больно.

– Нет, – твёрдо сказал он. – Это не так. Никто так не думает. А Пик… он просто испугался за тебя. Он не умеет по-другому выражать свои чувства, кроме как через гнев и грубость. Он наговорил глупостей, потому что был в панике. Но это не значит, что он так думает.

Фёдор помолчал, давая Вару время осознать его слова. Потом он протянул руку и осторожно положил её на дрожащее плечо клона. Вару вздрогнул от прикосновения, но не отстранился.

– Вару, – сказал Фёдор так тихо, что это было почти шёпотом. – Просто расскажи мне. Расскажи всё. С самого начала. Что ты чувствуешь. Почему ты это начал. Тебе не нужно нести это в одиночку. Просто выговорись, и станет легче. Всё пройдёт.

Это простое обещание, «всё пройдёт», стало последней каплей. Плотина, которую Вару так долго и отчаянно строил внутри себя, рухнула.

Он затрясся, закрыв лицо руками, и из его груди вырвался глухой, сдавленный стон, переходящий в рыдание. Он плакал беззвучно, но всё его тело содрогалось от спазмов. Фёдор не убирал руки, просто сидел рядом, давая ему эту возможность – выплеснуть всё то, что он так долго держал в себе.

Прошло несколько минут, прежде чем Вару смог говорить. Он не убирал рук от лица, и его голос был глухим и прерывистым от слёз.

– Всё началось… с Феликса, – прошептал он. – Он… он сказал это. Бока, ляжки, живот, щёки. Он перечислил всё. И я… я посмотрел в зеркало. И я увидел это. Я увидел всё, что он сказал.

Он говорил, и слова лились из него сбивчивым, болезненным потоком. Он рассказал о том, как стоял перед зеркалом, ощупывая себя с ненавистью. О том, как решил худеть тайно, чтобы никто не заметил его «слабости». Рассказал о голоде, который стал его постоянным спутником, о слабости и головокружении.

– Я думал, я контролирую это, – его голос дрожал. – Каждая пропущенная еда была победой. Я взвешивался… каждый день. Цифры… они падали. И мне нужно было больше. Всегда было мало.

Он рассказал об ужинах, которые выбрасывал в мусорку. О том, как обманывал всех. А потом… потом он перешёл к самому страшному.

– Но этого было недостаточно, – прошептал он, и его руки, сжимавшие лицо, задрожали ещё сильнее. – Я… я начал… после еды… уходить в ванную. Чтобы… чтобы ничего не осталось. Это было так мерзко… так унизительно… но вес уходил ещё быстрее. Я думал… я думал, я нашёл идеальный способ.

Фёдор слушал, не перебивая. Его сердце сжималось от каждого слова. Он представлял себе этого колючего, язвительного подростка, который втайне от всех проходил через этот ад, считая это своей победой.

– А потом Пик… он всё понял, – продолжил Вару, его голос стал почти неразличимым. – Он поймал меня. Угрожал рассказать тебе. Я испугался… но больше всего я разозлился. Что он лезет не в своё дело! Что он хочет отнять у меня мой контроль! И тогда… я купил таблетки. Я хотел доказать ему… доказать всем, что меня не остановить. Что я буду делать то, что хочу.

Он замолчал, переводя дыхание. – Я выпил их. Много. И думал, что победил. А потом… потом он выломал дверь. И он… он сказал это. И я понял. Я понял, что всё было зря. Сколько бы я ни худел, сколько бы ни страдал… вы всё равно видите меня таким. Жирным… ёбаным… мудилой.

Последние слова он буквально выплюнул вместе с новой волной слёз.

В комнате снова повисла тишина, нарушаемая лишь всхлипами Вару. Фёдор медленно убрал руку с его плеча и обнял его. Просто обнял, прижав к себе, как маленького, напуганного ребёнка. Вару на мгновение замер, напрягшись, а потом обмяк в его руках и зарыдал уже в голос, утыкаясь лицом в плечо своего создателя. Он плакал от боли, от унижения, от ненависти к себе и от бесконечного, всепоглощающего одиночества, которое только что, возможно, впервые в его жизни, было нарушено.

Фёдор гладил его по взъерошенным зелёным волосам и молчал. Слова сейчас были не нужны. Сейчас нужно было просто быть рядом. Дать понять, что он не один. Что его услышали.

Буря внутри Вару медленно стихала. Он не перестал плакать, но его рыдания стали тише, превращаясь в тихие, измученные всхлипы. Он всё ещё цеплялся за Фёдора, будто боялся, что если отпустит, то снова провалится в ту тёмную яму, из которой его только что вытащили.

– Всё хорошо, – наконец тихо сказал Фёдор. – Я здесь. Мы со всем этим разберёмся. Вместе.

Вару не ответил, только сильнее сжал ткань его рубашки. Он не знал, что будет дальше. Не знал, как он будет смотреть в глаза другим клонам, как будет справляться с голосом в своей голове. Но сейчас, в этот самый момент, прижавшись к единственному человеку, который не осудил, а просто выслушал, он впервые за долгие недели почувствовал не триумф от голода и не панику от срыва, а что-то другое.

Что-то похожее на надежду. Хрупкую, как первый лед, но настоящую. Война ещё не была окончена. Но он больше не был на ней один.