← Назад к обзору

Директор своей фирмы и рабочая

Осколки ледяного зеркала

Юлия рывком подхватила свой рюкзак, не заботясь о том, что из него торчат смятые купюры и провода наушников. Она не смотрела на Максима, который жалобно хлюпал разбитым носом, не смотрела на одноклассников, вжавшихся в стулья от первобытного страха. Её взгляд был прикован только к одной паре карих глаз, в которых сейчас плескался коктейль из ужаса, разочарования и чего-то болезненно-знакомого, что Валентина Васильевна так отчаянно пыталась скрыть за маской строгого педагога.

– Ненавижу, – одними губами прошептала Юля, и в этом шепоте было больше яда, чем во всех её криках.

Она развернулась на каблуках и вышла из класса, напоследок с такой силой ударив кулаком по массивной дубовой двери, что та содрогнулась, издав глухой, вибрирующий звук, разнесшийся по всему этажу. Боль в костяшках была тупой и приятной — она хотя бы была настоящей, в отличие от того хаоса, что творился в груди.

Коридоры гимназии были пусты и залиты холодным светом ламп. Юля шла, чеканя шаг, и каждый стук её каблуков отдавался в висках. Ей нужно было смыть с себя этот день, этот запах мела и вид дрожащих рук Валентины.

Она толкнула дверь в туалет на третьем этаже — это было их «секретное» место с девчонками, где не работали камеры и редко заглядывали дежурные учителя. Достав из кармана пачку сигарет и зажигалку, Юля прислонилась спиной к подоконнику. Пальцы слегка дрожали — не от страха, а от избытка адреналина, который всё еще требовал выхода.

Первая затяжка принесла обманчивое облегчение. Дым заполнил легкие, вытесняя образ Валентины Васильевны, стоящей над ней в классе.

– Сука, – выдохнула Юля вместе с дымом. – Какая же ты сука, Валя.

Дверь в туалет распахнулась. Влетели Аня и Диана, обе возбужденные, с горящими глазами.

– Юлька, это был просто разъеб! – Аня запрыгала на месте, размахивая телефоном. – Ты видела его рожу? У него челюсть реально набок ушла! Я всё засняла, это будет легендарно.

– Да уж, Смирнов теперь до конца года будет в туалет под прикрытием ходить, – Диана усмехнулась, доставая свою электронку. – Но, Юль, Карнаухова... она же реально в бешенстве была. Ты видела, как у неё руки тряслись? Она сейчас точно пойдет к директору.

Юля медленно повернула голову к подругам. Её взгляд, до этого пустой, вдруг стал острым и холодным.

– Плевать мне на Карнаухову, – отрезала она. – Пусть хоть в Интерпол звонит. Она для меня — никто. Пустое место в дорогом пиджаке.

– Да ладно тебе, – Аня подошла ближе, понизив голос. – Мы же видели, как ты на неё смотрела. И как она на тебя. Юль, вы реально как будто в каком-то своем кино снимаетесь. Это из-за той рыжей, Кристины? Она ревнует?

Юля резко выпрямилась, и сигаретный пепел упал на её дорогую юбку.

– Еще раз произнесешь её имя в одном предложении с Карнауховой — и пойдешь лечить нос вместе со Смирновым, – голос Юли был тихим, но в нем прозвучала такая сталь, что Аня невольно отступила на шаг.

– Ладно, ладно, остынь, – Диана примирительно подняла руки. – Мы просто спросили. Пойдем лучше отсюда, пока нас тут не накрыли. У Карнауховой сейчас явно будет истерика, она точно вызовет охрану.

– Идите, – Юля снова отвернулась к окну. – Я догоню. Мне надо... до курить.

Подруги переглянулись. Они знали этот тон — спорить с Гаврилиной в такие моменты было себе дороже. Когда дверь за ними закрылась, Юля с силой затянулась в последний раз и потушила сигарету о подоконник, оставив на пластике черный подпаленный след.

В голове набатом стучала фраза Валентины: «Вон из класса! Чтобы я тебя здесь не видела!».

– Чтобы ты меня не видела? – Юля посмотрела на свое отражение в мутном зеркале над раковиной. – Хорошо, Валя. Ты меня не увидишь. Ты меня почувствуешь.

Она открыла кран и начала смывать кровь Максима со своих рук. Вода окрашивалась в розовый, стекая в слив. Юля смотрела на свои костяшки — сбитые, красные, они горели огнем. Пять лет назад эти руки тянулись к Валентине за поддержкой, за лаской, за тем самым теплом, которое Карнаухова раздавала так щедро, а потом просто выключила, как свет в комнате.

Теперь эти руки умели только бить.

Юля вышла из туалета и направилась не к выходу из школы, а обратно, к кабинету математики. Урок уже должен был закончиться, и она знала, что Валентина Васильевна всегда остается на несколько минут, чтобы привести в порядок свои идеальные стопки бумаг.

Коридор был подозрительно тихим. Юля подошла к двери и замерла. Из-за приоткрытой створки не доносилось ни звука. Она осторожно заглянула внутрь.

Валентина сидела за своим столом, закрыв лицо руками. Её плечи мелко дрожали. На столе в беспорядке валялись те самые тетради, которые Юля смела во время своего безумного забега. Женщина, которая всегда казалась Юле воплощением несокрушимого льда, сейчас выглядела сломленной.

Юля почувствовала странный укол где-то под ребрами. Это было не сочувствие — это было торжество, смешанное с невыносимой горечью.

– Что, Ледяная Леди дала трещину? – Юля вошла в класс, не скрывая своего присутствия.

Валентина Васильевна вздрогнула и резко опустила руки. Её глаза были красными, но слез не было — только выжженная пустыня боли. Она быстро поправила очки и выпрямилась, пытаясь вернуть себе привычный вид.

– Гаврилина, я кажется ясно выразилась, – её голос надломился, но она тут же взяла его под контроль. – Ты должна быть у директора. Или дома. Но не здесь.

Юля подошла к первой парте и бесцеремонно уселась на неё, качая ногой.

– А я не люблю делать то, что мне говорят. Вы же знаете, Валентина Васильевна. Я — трудный ребенок. Со сложным характером. Стерва, как вы, наверное, думаете про себя.

– Я так не думаю, – Валентина встала, опираясь руками о стол. – Я думаю, что ты глубоко несчастная девочка, которая пытается причинить боль другим только потому, что сама не может с ней справиться. Но то, что ты сделала со Смирновым... это преступление, Юля.

– Преступление? – Юля рассмеялась, и этот смех был похож на звон битого стекла. – Преступление — это когда человек, которому ты верил больше всех на свете, уходит, не сказав ни слова. Просто исчезает, оставляя тебя гнить в твоем одиночестве. Вот это — преступление. А разбитая рожа этого придурка — так, мелкое хулиганство.

Валентина Васильевна побледнела еще сильнее. Она медленно обошла стол и остановилась напротив Юли.

– Ты всё еще злишься из-за того, что произошло пять лет назад, – это был не вопрос, а констатация факта. – Юля, я была практиканткой. Я была напугана. То, что происходило между нами... это было неправильно. Я должна была уйти.

– Неправильно? – Юля спрыгнула с парты, оказываясь в опасной близости от учительницы. – Называть меня «солнышком» было неправильно? Обещать, что ты всегда будешь рядом, было неправильно? Или неправильно было то, что я в тринадцать лет любила тебя больше, чем родную мать, которая видит во мне только кошелек на ножках?

– Юля, замолчи... – прошептала Валентина, отводя взгляд.

– Нет, я не замолчу! – Юля схватила её за плечи, заставляя смотреть на себя. – Ты вернулась сюда, чтобы играть в строгую учительницу? Чтобы учить меня дисциплине? Посмотри на меня, Валя! Посмотри, во что я превратилась благодаря тебе! Я трахаюсь с женщинами, которых не люблю, потому что они дарят мне золото и Феррари, лишь бы я не чувствовала этой дыры в груди, которую ты там оставила!

Валентина Васильевна не выдержала. Она схватила Юлю за запястья, пытаясь освободиться, но их взгляды сцепились, как два оголенных провода.

– Ты думаешь, мне было легко? – выкрикнула Валентина, и её голос заполнил пустое пространство кабинета. – Ты думаешь, я просто забыла тебя? Я видела тебя в каждом своем сне, Юля! Я ненавидела себя за то, что сбежала, но я знала, что если останусь, я разрушу твою жизнь еще раньше!

– Ты уже её разрушила, – тихо ответила Юля, и её хватка ослабла. – Ты сделала меня такой. Холодной. Жестокой. Сукой, которой плевать на всех.

Они стояли в тишине, прерываемой только их тяжелым дыханием. Расстояние между ними сократилось до минимума. Юля видела каждую чешуйку в карих глазах Валентины, видела, как дрожат её губы. В этот момент не было никакой иерархии, не было учителя и ученицы. Были две искалеченные души, которые нашли друг друга спустя годы, чтобы окончательно добить.

– Уходи, Юля, – Валентина первой отвела взгляд. – Пожалуйста. Если ты останешься, я не смогу... я не смогу тебя защитить. Директор уже вызвал твоих родителей. И полицию.

Юля горько усмехнулась.

– Родителей? Моя мать сейчас на Мальдивах с очередным папиком. Ей плевать. А полиция... Кристина всё уладит. Деньги решают всё в этом мире, Валентина Васильевна. Вы разве не знали?

Юля развернулась и пошла к выходу. У самой двери она остановилась и, не оборачиваясь, добавила:

– Завтра я приду на ваш урок. И я буду сидеть на первой парте. И я буду смотреть на вас так, чтобы вы забывали, как дышать. Потому что это — моя месть. И вы её заслужили.

Она вышла из кабинета, оставив Валентину стоять посреди разгромленного класса. Юля шла по коридору, и в её кармане завибрировал новый телефон, который она успела купить в перерыве между уроками. Сообщение от Кристины: «Зайка, Феррари ждет тебя у входа. Вечером отметим твою победу».

Юля удалила сообщение, не читая. Она вышла на крыльцо школы, подставив лицо холодному ветру. Красная машина действительно стояла у ворот, привлекая взгляды прохожих. Но Юле было всё равно.

Она знала одно: лед в сердце Валентины Карнауховой сегодня не просто треснул. Он начал таять, превращаясь в грязную, мутную воду. И Юля собиралась утопить её в этой воде, чего бы ей это ни стоило.

– Игра началась, Валя, – прошептала Юля, садясь в машину и с силой вдавливая педаль газа в пол.

Рев мотора заглушил всё: крики пострадавшего Максима, суету в кабинете директора и тихий плач в пустом кабинете математики. Впереди был целый месяц, и Юля Гаврилина собиралась сделать его самым незабываемым в жизни Валентины Васильевны. Потому что ни одно золото мира не могло заменить того блеска в глазах, который она сегодня увидела у своей «ледяной леди». Блеска настоящей, живой боли.

Юля неслась по шоссе, обгоняя машины и нарушая все правила. Она чувствовала себя живой. Впервые за пять лет. И эта жизнь была горькой, как дым её сигарет, и острой, как осколки той самой двери, которую она сегодня чуть не вынесла с петель.

Она знала, что завтра будет новый день. Новая битва. Новые удары. И она была готова. Потому что в этой войне проигравших не будет — они обе уже давно потеряли всё, что могли. Осталась только ненависть, которая так подозрительно сильно напоминала любовь.