Дневник
Оковы из шелка и шепот Спригганов
– Ты снова это делаешь, Ларкейд. – Димария Йеста бесцеремонно закинула ноги на край стола в малом совещательном зале, игнорируя недовольный взгляд Инбела. – Ты смотришь на него так, будто он только что сотворил чудо превращения воды в вино, хотя он всего лишь зашел в комнату и не споткнулся о ковер.
Ларкейд Драгнил, сидевший напротив, даже не вздрогнул. Он медленно перелистнул страницу своего нового блокнота — теперь уже не скрытого под магическими замками, а вполне обычного, хотя и по-прежнему полного личных записей. Его пальцы скользнули по бумаге, а губы тронула едва заметная, спокойная улыбка.
– Я просто рад его видеть, Димария. Это не преступление. – Он поднял взгляд, и в его золотистых глазах больше не было той затравленной тоски, что год назад. – И я не смотрю на него «так».
– О, еще как смотришь! – Димария фыркнула, поправляя свои доспехи. – У тебя на лбу скоро вместо креста появится надпись «Собственность Первого Святого». Это становится невыносимым. Валь уже делает ставки на то, сколько минут вы продержитесь на собрании, прежде чем начнете обмениваться этими вашими «многозначительными взглядами».
Их отношения действительно изменились. После того как пепел старых обид осел, а гордость Сирены нашла общий язык с преданностью Ларкейда, между ними установилось некое странное, но на удивление здоровое равновесие. Сирена больше не стремился сломать его, а Ларкейд перестал видеть в подчинении единственный способ заслужить любовь. Теперь это была связь двух равных, пусть и очень разных людей. Сирена стал мягче, если это слово вообще применимо к человеку, способному уничтожить армию в одиночку, а Ларкейд обрел ту уверенность, которой ему всегда не хватало.
Император Зереф, к удивлению многих, принял этот союз с молчаливым фатализмом. После нескольких попыток вразумить своего «сына» и своего лучшего генерала, он просто махнул рукой, решив, что пока они эффективно выполняют приказы и не разрушают дворец своими магическими всплесками страсти, он может позволить себе закрыть на это глаза.
Однако для остальных членов «Двенадцати Спригганов» эта идиллия стала настоящим испытанием.
Двери зала распахнулись, и вошел Бог Сирена. Его рыжие волосы были собраны в привычный высокий хвост, а синие глаза мгновенно отыскали в комнате Ларкейда. Он прошел к своему месту во главе стола, но по пути его рука как бы невзначай коснулась плеча блондина. Это было короткое, почти формальное движение, но Ларкейд тут же выпрямился, а на его щеках проступил легкий розовый оттенок.
– Доброе утро, коллеги, – произнес Сирена, усаживаясь в кресло. Его голос был бодр и полон энергии. – Надеюсь, все готовы к обсуждению логистики на южных границах?
– Мы-то готовы, – проворчала Брандиш, уменьшая размер своего кубка с соком до крошечного. – Вопрос в том, готов ли ты говорить о границах, а не о том, как чудесно сегодня сидит ряса на твоем советнике.
Сирена даже не смутился. Он лишь усмехнулся, бросив на Ларкейда быстрый, обжигающий взгляд.
– Ряса действительно сидит превосходно. Я сам помогал её выбирать. И застегивать сегодня утром.
Ларкейд резко уткнулся в свои записи, чувствуя, как краска заливает уже не только щеки, но и уши. Он судорожно сжал перо, пытаясь сосредоточиться на отчетах о поставках провианта, но слова Сирены эхом отдавались в его голове.
– Сирена, пожалуйста, – прошептал он, не поднимая глаз. – Мы на собрании.
– И что с того? – Первый среди Святых Магов обвел взглядом присутствующих. – Разве здесь есть кто-то, кто не знает, что ты принадлежишь мне, а я — тебе? Скрытность — это удел слабых, Ларкейд. А мы с тобой, кажется, давно переросли этот этап.
– Мы переросли этап скрытности, но не переросли этап элементарного приличия! – не выдержал Инбел, поправляя очки. – Ваши... отношения стали достоянием общественности уже несколько месяцев назад. Но это не значит, что мы должны выслушивать подробности вашего гардероба каждые пять минут.
– Согласна, – подала голос Димария. – Ларкейд, ты обещал, что станешь серьезнее. Но стоит этому рыжему павлину войти в комнату, как ты превращаешься в лужицу золотого сиропа. Это оскорбительно для твоего статуса.
Ларкейд наконец поднял голову. Его лицо пылало, но взгляд был твердым.
– Мы ничего не скрываем, – ответил он, стараясь придать голосу уверенность. – Но мы и не выставляем это напоказ специально. Это просто... жизнь.
– Просто жизнь? – Валь Ихи рассмеялся своим механическим смехом. – Вчера я зашел в библиотеку за чертежами, а нашел вас двоих в секции запрещенных заклинаний. И вы явно не магию изучали. Мои оптические сенсоры до сих пор требуют калибровки после увиденного.
– Это была научная дискуссия о влиянии магических потоков на тактильные ощущения, – не моргнув глазом, парировал Сирена.
По залу пронесся коллективный стон. Даже Август, обычно сохраняющий олимпийское спокойствие, тяжело вздохнул и потер переносицу.
– Дети мои, – начал он своим глубоким голосом. – Ваша любовь — это прекрасный дар в наше темное время. Но вы должны понять: ваша «адекватность» в отношениях стала для нас всех головной болью. Вы больше не ссоритесь, не устраиваете магических дуэлей из-за ревности, и это замечательно. Но вы стали настолько... синхронными, что это пугает.
– Нас бесит не то, что вы вместе, – Димария встала и подошла к Ларкейду, опираясь руками на его стол. – Нас бесит то, что вы делаете вид, будто всё это — великая тайна, хотя от вашей ауры за версту несет взаимным обожанием. Ларкейд, ты скрываешь лицо за блокнотом каждый раз, когда он делает тебе комплимент, но при этом ты светишься как рождественская елка. Хватит притворяться!
Ларкейд отложил перо. Он чувствовал, как внутри него растет странное чувство — не стыд, а скорее облегчение.
– Что именно вы хотите от нас услышать? – спросил он, глядя на друзей. – Да, я люблю его. Да, он — центр моего мира. И да, мне до сих пор неловко, когда он говорит такие вещи при всех.
Сирена внезапно встал, обошел стол и остановился рядом с Ларкейдом. Он положил руку ему на затылок, мягко притягивая к себе. Блондин не сопротивлялся, он прислонился лбом к бедру Сирены, закрыв глаза.
– Мы не скрываем отношения, – спокойно произнес Сирена, глядя в глаза Димарии. – Мы просто оберегаем их. Но если вам так важно официальное подтверждение...
Он наклонился и, приподняв лицо Ларкейда за подбородок, поцеловал его. Это не был грубый акт доминирования, как в старые времена. Это был долгий, нежный и глубокий поцелуй, в котором сквозила такая уверенность друг в друге, что в зале воцарилась абсолютная тишина.
Когда Сирена отстранился, Ларкейд выглядел так, будто сейчас действительно превратится в золотой свет. Его глаза сияли, а улыбка была такой искренней, что Димария невольно отвела взгляд.
– Ну вот, – проворчала она, возвращаясь на свое место. – Теперь мне придется пить в два раза больше, чтобы развидеть эту милоту.
– Вы двое просто невозможны, – Брандиш покачала головой, но в её голосе больше не было раздражения. – Но, по крайней мере, теперь мы можем перестать играть в эту игру «мы знаем, что вы знаете, что мы знаем».
– Именно, – Сирена вернулся на свое место, выглядя крайне довольным собой. – Теперь, когда мы разобрались с личными вопросами, может, всё-таки перейдем к Боско? Ларкейд, у тебя были замечания по поводу снабжения?
Ларкейд глубоко вдохнул, пытаясь унять дрожь в руках. Его кожа всё еще горела от прикосновения Сирены, но внутри воцарился покой.
– Да, – начал он, открывая нужную страницу. – Я считаю, что нам нужно пересмотреть маршруты через горные перевалы...
Собрание продолжилось, но атмосфера в зале изменилась. Напряжение, копившееся неделями, исчезло. Спригганы обсуждали войну, тактику и политику, но теперь это было больше похоже на разговор в кругу семьи — странной, опасной, но всё же семьи.
После завершения совета, когда все начали расходиться, Димария задержалась у выхода. Она дождалась, когда Ларкейд соберет свои бумаги.
– Знаешь, блондинчик, – сказала она, не оборачиваясь. – Я всё еще считаю, что он на тебя плохо влияет. Ты стал слишком мягким.
– Нет, Димария, – Ларкейд подошел к ней, и его голос звучал по-особенному твердо. – Я не стал мягким. Я просто перестал тратить силы на ненависть к самому себе. И это делает меня сильнее, чем когда-либо.
Димария хмыкнула и вышла из зала, бросив напоследок:
– Только не вздумайте целоваться в коридоре, Август этого не переживет.
Ларкейд остался один. Ну, почти один. Бог Сирена стоял у окна, наблюдая за закатом.
– Ты в порядке? – спросил рыжеволосый маг, не оборачиваясь. – Я знаю, что заставил тебя покраснеть перед всеми.
Ларкейд подошел к нему и обнял со спины, прижимаясь щекой к крепким лопаткам.
– Я всегда краснею, когда ты так делаешь. И ты это знаешь.
– Знаю, – Сирена накрыл его руки своими. – Это мое любимое зрелище. Твоя кожа становится цвета предрассветного неба. В моем новом блокноте об этом написано уже три страницы.
Ларкейд тихо рассмеялся.
– Ты завел свой блокнот? Первый среди Святых Магов занимается писательством?
– Это не писательство, – Сирена развернулся в его объятиях и прижал Ларкейда к подоконнику, повторяя их старую позу, но теперь в этом не было угрозы. – Это инвентаризация моего счастья. И поверь, список получается очень длинным.
Они стояли в лучах заходящего солнца — двое сильнейших магов империи, которые нашли друг друга в хаосе войны и собственных амбиций. Все в Арболесе знали их тайну, и теперь, когда маски были окончательно сброшены, эта тайна перестала быть бременем. Она стала их силой.
– Пойдем домой, Сирена, – прошептал Ларкейд, утыкаясь носом в его шею. – Я хочу написать еще одну страницу.
– Только одну? – Сирена подхватил его на руки, вызывая у Ларкейда короткий вскрик удивления. – Я рассчитывал как минимум на главу.
Они вышли из зала, и их тени, переплетаясь, скользили по мраморным полам дворца. И если по пути им встречались другие Спригганы, те лишь молча отступали, пряча улыбки. Потому что в мире, полном разрушения, даже боги и демоны имели право на свою маленькую, абсолютно «адекватную» и бесконечно грешную историю любви.
Блокнот Ларкейда лежал на столе в его покоях, раскрытый на последней записи, сделанной за час до собрания:
«Он больше не мой господин, а я больше не его раб. Мы — эхо друг друга, два голоса в одной симфонии. И если весь мир будет смотреть — пусть смотрит. Ведь они видят не наш позор, а нашу победу над самими собой».
Сирена, проходя мимо стола, мельком прочитал эти строки и добавил внизу своим размашистым почерком:
«И эта победа — самое прекрасное, что я когда-либо завоевывал».