← Назад к обзору

Дочь Клауса майклсона

Осколки под кожей

Тишина, опустившаяся на Мистик Фоллс после того, как за Инессой и Катей закрылась дверь «Мистик Гриль», была плотной и тяжелой, как влажный вирджинский воздух перед грозой. Она звенела в ушах громче любого крика. Катя семенила рядом, то и дело бросая на подругу испуганные взгляды. Спящая Алиса доверчиво прижалась к маминой шее, ее теплое дыхание было единственным, что заземляло Инессу, не давая ей рассыпаться на мириады острых, болезненных осколков.

– Инесс, боже, прости, я… я не должна была тебя туда тащить, – наконец выдавила из себя Катя, когда они отошли на безопасное расстояние. – Я понятия не имела, что эта Елена…

– Перестань, – голос Инессы был хриплым и усталым. Она остановилась под старым дубом, ветви которого сплетались над улицей в причудливый узор. – Ты ни в чем не виновата. Это не ты. Это я. Прорвало.

Она не жалела о сказанном. Ни капли. Каждое слово было правдой. Но эта правда, вырвавшись наружу, оставила после себя выжженную пустоту. Она привыкла носить свою боль глубоко внутри, как осколки от снаряда, которые врачи решили не извлекать, – слишком опасно. Они просто есть, иногда ноют на погоду, иногда впиваются в плоть при резком движении, но в основном ты учишься с ними жить. Сегодня один из таких осколков прорвал кожу.

– Пойдем, нам нужно уложить Алису, – сказала она, стараясь, чтобы голос звучал ровно.

Они шли молча по тихим, почти игрушечным улочкам. Идеальные газоны, белые заборчики, двухэтажные дома с уютными верандами. Мир, сошедший с открытки. Мир, в котором не было места для похоронок и закрытых гробов.

Память, безжалостная и неумолимая, подкинула картинку. Холодный ноябрьский день. Кладбище. Ветер треплет черные платки женщин и срывает с деревьев последние, пожухлые листья. Она стоит, вцепившись в локоть старшего брата, Андрея. С другой стороны ее так же крепко держит Арсений. Оба в парадной военной форме, с каменными лицами. Они – ее живая стена, не дающая рухнуть.

Перед ними – яма в мерзлой земле. И цинковый гроб. Закрытый. Ей сказали, что так лучше. Что ей не нужно видеть то, что осталось от ее девятнадцатилетнего младшего брата, вечно улыбающегося, веснушчатого Лешки.

Военный оркестр играет что-то траурное, но она не слышит музыки. В ушах гудит тишина. Потом раздается голос, читающий сухие строчки приказа. Посмертно. За мужество и отвагу. Инесса смотрит на своих родителей, постаревших за одну ночь на двадцать лет. Мать беззвучно плачет, отец смотрит в одну точку невидящими глазами.

А потом, когда гроб начинают опускать в могилу, раздается голос Марка Бернеса. «Журавли».

*«Мне кажется порою, что солдаты, С кровавых не пришедшие полей, Не в землю нашу полегли когда-то, А превратились в белых журавлей…»*

В этот момент ее прорывает. Беззвучный, разрывающий изнутри крик застревает в горле. Она видит, как солдаты почетного караула вскидывают автоматы. Оглушительные залпы салюта бьют по ушам, смешиваясь с музыкой и рыданиями матери. Андрей прижимает ее к себе еще крепче, что-то шепчет, но она не разбирает слов. Она видит только, как комья холодной земли летят на крышку гроба. Туда, где ее Лешка. Которому она еще месяц назад помогала выбирать подарок для девушки. Который обещал приехать в отпуск и научить племянницу «плохим словам».

*«…И в том строю есть промежуток малый, Быть может, это место для меня…»*

Эта строчка резанула по сердцу с особой жестокостью. Она знала, что где-то там, за тысячи километров, ее Кирилл думает точно так же.

– Инесса! – голос Кати вырвал ее из оцепенения. – Мы пришли.

Они стояли перед небольшим гостевым домиком, который Катя сняла для них. Инесса моргнула, сгоняя пелену с глаз.

– Да. Спасибо.

Она уложила Алису в кровать, укрыла одеялом. Девочка что-то пробормотала во сне про мишку и повернулась на бок. Инесса села на край кровати, глядя на свою дочь. Ее маленькая копия. Почти. Глаза были Кирилловы. И упрямство. И эта привычка хмурить брови, когда что-то не нравится.

«Когда думала, что родила мамину дочку, а она папина…» – всплыло в памяти видео, где Алиса, лежа в кроватке, капризничала: «Папа… где папа?»

Она достала телефон. Ее спасательный круг. Ее связь с реальностью. Она открыла их с Кириллом общую папку «Архив», закрытую паролем. Сотни коротких видео, фотографий, мемов – вся их сумасшедшая жизнь.

Вот он, еще курсант, увидел ее в парке в легком летнем платье. Она идет с подругой, смеется, а он стоит в стороне со своими друзьями-курсантами и смотрит так, что, кажется, воздух плавится. Ревнивый собственник. Она тогда еще не знала, насколько.

А вот видео, снятое его другом через пару недель. Она идет одна вечером домой. Из-за угла вылетает машина, из нее выскакивает Кирилл. Он подкрадывается сзади, одним движением закидывает ее, визжащую от неожиданности и возмущения, на плечо и тащит в машину. «В ЗАГС едем, довыебывалась!» – кричит он на камеру, смеясь. И она, колотя его по широкой спине кулачками, тоже начинает смеяться.

Ее братья, Андрей и Арсений, оба кадровые военные, сначала были не в восторге от такого зятя. «Слишком дерзкий, – говорил Андрей. – Слишком молодой». Знакомство было напряженным. Три альфа-самца в одной комнате, меряющиеся силой взглядов. Кирилл выдержал. Он говорил с ними на их языке – языке чести, долга и прямоты. Он не юлил, не пытался понравиться. Он просто сказал: «Я люблю вашу сестру. И никому не позволю ее обидеть. Даже вам». И братья его приняли.

Инесса улыбнулась. Она нашла видео со свадьбы. Ее просьба: «Дорогой, только давай вы с пацанами не будете исполнять». И следующий кадр: приглушенный свет в ресторане, гремит музыка, и его друзья, сняв рубашки, отплясывают на танцполе, а Кирилл, смеясь, снимает это на телефон.

Ее жизнь с ним никогда не была спокойной. «Знаете, когда у нас все спокойно, размеренно, стабильно, нам скучно. Застой. Хочется движухи». Эта фраза Путина стала их семейным девизом. Они могли поругаться из-за какой-нибудь ерунды, а через пять минут он уже закидывал ее на плечо и уносил в спальню, бормоча, что она невыносима и он ее обожает.

А потом началась «движуха» другого рода. Та, что пахла порохом и страхом.

Она открыла видео, которое прислал его сослуживец. Кирилл на передовой узнает, что у него родилась дочь. Его друг протягивает ему баллончик с краской, который она передала через волонтеров. Кирилл смотрит на него, потом на друга, его глаза за балаклавой напряжены. Он нажимает на клапан, и из баллончика вырывается облако розового дыма. Он на секунду замирает, а потом издает какой-то нечеловеческий, радостный рев и начинает палить в воздух из автомата. Его товарищи хлопают его по плечам, кричат поздравления. А он просто стоит и смотрит на это розовое облако, и Инесса знала, что в этот момент он плакал.

Она закрыла глаза. Хотелось выть.

***

В особняке Майклсонов царила необычная для этого места тишина. Ребекка, Элайджа и Клаус сидели в гостиной. Бурбон в стакане Клауса давно закончился, но он, казалось, не замечал этого. Его взгляд был устремлен в камин, где плясали языки пламени, но видел он не огонь. Он видел лицо русской женщины. Лицо, на котором усталость смешалась со сталью.

– Ну что, Ник, впечатлен? – нарушила молчание Ребекка. В ее голосе не было обычной язвительности, только неподдельное любопытство. – Кажется, кто-то умудрился заткнуть Елену Гилберт без помощи внушения или сломанной шеи.

– Она не просто ее заткнула, сестрица, – медленно произнес Клаус, поворачивая голову. Его глаза горели опасным, хищным блеском. – Она взяла их маленький, надуманный мирок, полный подростковых страданий, и раздавила его, как скорлупу. Она показала им, что такое настоящая боль. Настоящая потеря. Это было… великолепно.

– Она человек, Никлаус, – вмешался Элайджа. Его безупречный костюм, как всегда, контрастировал с первобытной сущностью его брата. – Человек, который переживает невообразимое горе. Она не игрушка для твоего пресыщенного любопытства.

– Игрушка? – Клаус усмехнулся. – О, нет, дорогой брат. Она не игрушка. Она – произведение искусства, выкованное в огне, о котором мы с тобой имеем лишь смутное представление. Тысячу лет мы считали себя вершиной пищевой цепи, самыми опасными хищниками. А эта смертная женщина, с ребенком на руках, обладает волей, способной согнуть в бараний рог половину нашего вида.

Он встал и подошел к бару, наливая себе еще бурбона.

– «Мой муж штурмует очередной поселок», – он произнес эту фразу почти с благоговением. – «Мой младший брат… его больше нет». Она не жалуется. Она констатирует факты. Это ее реальность. И в этой реальности она не сломалась. Она стала тверже дамасской стали.

– И что ты собираешься делать? – с подозрением спросила Ребекка. Она слишком хорошо знала этот блеск в глазах брата. Блеск коллекционера, нашедшего редкий и уникальный экспонат.

– Я? – Клаус сделал глоток. – Я хочу познакомиться. Я хочу заглянуть в эти глаза не в кафе, полном никчемных свидетелей. Я хочу понять, что движет этой женщиной. Что позволяет ей стоять прямо, когда весь ее мир рушится.

– Оставь ее, Ник, – голос Элайджи стал жестче. – Она не принадлежит нашему миру. Она и ее ребенок заслуживают покоя. Того малого покоя, что им доступен.

– Покоя? – рассмеялся Клаус. – Брат, ты действительно думаешь, что в этом городе есть покой? С двойниками, охотниками, вечно страдающими Сальваторе и целым выводком сверхъестественных проблем? Эта женщина, сама того не зная, забрела в волчье логово. И, в отличие от местных овечек, она сама – волчица. Просто из другой стаи. Я не собираюсь причинять ей вред. Напротив. Я думаю, мы могли бы найти общий язык. Язык тех, кто знает цену потери и власти.

Он поставил стакан. Решение было принято.

***

На следующий день Инесса, оставив Алису на попечение Кати, которая готовилась к предсвадебной суете, решила просто пройтись по городу. Ей нужно было развеяться, вытряхнуть из головы вчерашний вечер и тяжелые воспоминания. Она брела без цели, рассматривая витрины магазинов и симпатичные домики.

Город жил своей жизнью. Кто-то спешил по делам, кто-то сидел в кафе, подростки смеялись на площади. Инессе на мгновение показалось, что она смотрит кино. Слишком все было правильно, слишком мирно.

Она присела на скамейку на городской площади, наблюдая за голубями. Мысли снова вернулись к Кириллу. Она вспомнила видео с его позывным. «Каспер». Почему Каспер? «Потому что я доброе привидение, – шутил он. – Появляюсь из ниоткуда, делаю «бу!» и исчезаю».

Но в новостных сводках, которые она просматривала с замиранием сердца, его «бу!» выглядело иначе.

*«Штурмовик с позывным «Каспер» в одиночку зачистил опорный пункт противника…»*

*«Российский боец «Каспер» на руках вынес с поля боя подбитый вражеский дрон «Вампир» весом более 50 кг…»*

*«Реактивщики 55-й бригады нанесли ответный удар за Старобельск. Бойцы подписывают снаряды…»* И на одном из снарядов она увидела знакомый почерк: «За Лешку».

Ее доброе привидение. Ее муж, который танцевал после жестокого боя под песню «Матушка-земля», чтобы подбодрить товарищей. Который присылал ей видео с подписью: «Приехал в отпуск. Любимая, постирай, пожалуйста, вещи… я, бл*, не подорваться бы нах*й». Ее Кирилл, который убегал от дрона под песню «Тату» «Нас не догонят». Черный, страшный юмор войны, который помогал им не сойти с ума.

– Прекрасный день, не правда ли?

Инесса вздрогнула. Рядом с ней на скамейку, на безопасном расстоянии, присел мужчина. Она узнала его. Один из компании, что сидела вчера в углу «Мистик Гриль». Тот, с пронзительными, умными глазами и хищной улыбкой. Он был одет с иголочки: дорогая куртка, идеально сидящие джинсы. Но дело было не в одежде. От него исходила аура власти и опасности, настолько плотная, что ее можно было потрогать. Она была совсем не похожа на напускную брутальность вчерашнего Деймона. Это была древняя, глубинная сила.

– Для кого как, – коротко ответила Инесса, собираясь встать.

– Прошу, не уходите, – его голос был спокойным, с легкими британскими нотками. – Позвольте извиниться за вчерашнюю сцену. Атмосфера в нашем городе иногда бывает… напряженной.

Инесса посмотрела на него в упор.

– Вы не имеете к ней никакого отношения. За что вы извиняетесь?

Он усмехнулся, оценив ее прямоту.

– За отсутствие гостеприимства со стороны местных жителей. Меня зовут Клаус.

– Инесса.

– Красивое имя, – кивнул он. – Я был свидетелем вашего… диалога с мисс Гилберт. Должен сказать, я впечатлен. Нечасто встретишь человека, способного говорить правду так обезоруживающе.

Инесса напряглась. Комплименты от незнакомцев ее всегда настораживали, а от этого мужчины – вдвойне.

– Я не говорила правду, чтобы кого-то впечатлить. Я просто хотела, чтобы меня оставили в покое.

– И все же, – он чуть подался вперед, и его взгляд стал серьезнее. – В ваших словах была сила. Сила человека, который видел настоящую жизнь, а не ее дешевую имитацию. Я знаю такую силу. Я уважаю ее.

Что-то в его тоне заставило ее остаться. Он не пытался флиртовать. Он не пытался ее жалеть. Он говорил с ней на равных.

– Что вам нужно, Клаус? – спросила она прямо. Она слишком устала для игр.

– Ничего, чего бы вы не захотели дать сами, – он снова откинулся на спинку скамейки. – Я просто увидел родственную душу. Того, кто знает, что мир – это не только солнечный свет и белые заборчики. Что он полон тьмы, потерь и борьбы. И что выживают в нем не самые добрые, а самые сильные.

Инесса горько усмехнулась.

– Я не сильная. Я просто упрямая.

– Это и есть сила, дорогая, – его улыбка стала шире. – Мистик Фоллс – обманчиво тихое место. Под его сонной поверхностью скрываются течения, способные утянуть на дно неподготовленного человека. Особенно такого, как вы. Яркого, настоящего. Вы – аномалия в нашем маленьком болоте. А болото не любит аномалий.

– Я здесь ненадолго, – отрезала она. – Свадьба подруги, и я уеду. Вашему болоту не придется долго меня терпеть.

– Возможно, – протянул Клаус. – А возможно, вам понадобится друг. Тот, кто понимает, что такое тьма. Я мог бы стать таким другом.

Предложение было диким, абсурдным. И в то же время… пугающе притягательным. В его глазах она видела отражение своей собственной боли, только умноженной на тысячу. Он тоже был носителем осколков. Только его осколки были гораздо старше и острее.

– У меня есть муж, – твердо сказала она. Это был ее щит. Ее якорь.

– Я слышал, – кивнул Клаус без тени насмешки. – Солдат. Это многое объясняет. Достойный выбор для такой женщины. Я не предлагаю вам заменить его. Я предлагаю… союзника. На время вашего пребывания здесь. Просто знайте, что если вам или вашему ребенку что-то будет угрожать, вы можете обратиться ко мне.

Он встал, возвышаясь над ней.

– Было приятно познакомиться, Инесса. Надеюсь, мы еще увидимся.

И он ушел, оставив ее в полном смятении. Этот разговор выбил ее из колеи сильнее, чем вчерашняя ссора. Елена Гилберт была просто избалованной девчонкой. Деймон – самовлюбленным павлином. Но этот Клаус… он был чем-то другим. Он был хищником, который не скрывал своей природы. И почему-то этот хищник решил проявить к ней… интерес? Уважение?

Она снова достала телефон. Сообщение Кириллу так и висело с одной галочкой. Не доставлено. Она смотрела на экран, и чувство одиночества, которое она так старательно гнала от себя, накрыло ее с головой. Здесь, в этом чужом, странном городе, она была одна. Совершенно одна.

Внезапно телефон завибрировал в руке. Она вздрогнула, сердце пропустило удар. На экране высветилось уведомление.

Новое сообщение. От него.

Она открыла чат, пальцы дрожали.

«Получил. У нас тут фейерверки. Не скучай. Алису поцелуй. Скоро буду. 333».

И ниже, через секунду, пришло еще одно. Фотография. Он, в каске и балаклаве, уставший, грязный, но глаза на фото смеются. Он держит в руках маленького, облезлого котенка, которого, видимо, подобрал где-то в руинах.

Инесса смотрела на эту фотографию, и слезы, которые она сдерживала со вчерашнего дня, хлынули из глаз. Но это были не слезы боли или отчаяния. Это были слезы облегчения. Слезы любви.

Он был жив. Он помнил. Он скоро будет.

Весь этот странный город, все эти Елены, Деймоны и загадочные Клаусы с их тьмой и интригами мгновенно отошли на второй план, стали нечетким, размытым фоном.

Ее реальность была вот здесь, на экране телефона. В коротком сообщении. В уставших, но живых глазах мужа и в маленьком котенке на его руках.

Она быстро набрала ответ:

«Жду. Очень. Кота не привози, у меня на него аллергия. Люблю тебя, мое привидение».

Она вытерла слезы и поднялась со скамейки. Внезапно она почувствовала себя так, словно у нее за спиной выросли крылья. Она больше не была одна. Ее мужчина был с ней, даже за тысячи километров. И это было единственное, что имело значение. Она была женой русского военного. И ее крепость была не в стенах, а в сердце. И эту крепость не взять никому. Ни подростковым драмам, ни древним вампирам.