← Назад к обзору

Дракон

Драконье сердце в каменных ладонях

Говорят, я рожден из камня, а у камня не бывает сердца. Небесные чистоплюи любят трепать языками о том, что Царь Обезьян – всего лишь дикий зверь, взращенный ветром и скалой, не знающий ни привязанности, ни пощады.

Глупцы. Слепые, напыщенные идиоты в шелках.

Если бы у меня не было сердца, оно бы не сжималось от глухой, разрывающей нутро ярости каждый раз, когда я смотрю на его спину.

Ночь после схватки с тысяченогим уродцем выдалась холодной. Костер почти догорел, подернувшись седым пеплом. Учитель давно спал, завернувшись в свою штопаную сутану, и даже во сне его лицо сохраняло выражение скорбной праведности. Шасэн сидел у тюков, опершись подбородком на древко полумесяца, чутко прислушиваясь к шорохам леса. Бацзе безбожно храпел, раскинув жирные лапы, и время от времени хрюкал, когда его свиное рыло щекотала сухая трава.

Обычный походный балаган. Сборище грешников, бредущих на Запад за иллюзией искупления.

Но мне плевать было на Запад. Плевать на свитки, на Будду и на искупление. Я шел этой проклятой пыльной дорогой только по двум причинам: первая – золотой обруч на моей макушке, а вторая сидела сейчас в десятке шагов от меня, прислонившись спиной к шершавому стволу старого кедра.

Юки.

Я запрыгнул на толстую нижнюю ветку прямо над ним, не издав ни звука. Присел на корточки, свесив хвост, и принялся разглядывать его. Это было моим любимым занятием – смотреть на него, когда он думал, что остался один.

Даже в смертном теле он выглядел так, будто сошел со старинного свитка, нарисованного искуснейшим мастером Поднебесной. Высокий, статный, с плечами воина и талией, которую я мог легко перехватить одной рукой. Его черные волосы, темнее самой безлунной полночи, растрепались от ветра и падали на лицо, почти скрывая бледную, гладкую, словно драгоценный фарфор, кожу. На вид – мальчишка, едва разменявший двадцатую весну. Но за этими закрытыми веками спала сила существа, помнившего времена, когда горы были лишь глиной под ногами древних богов.

Две тысячи лет. Повелитель небесных вод, чей рев когда-то заставлял содрогаться океаны.

Юки сидел, скрестив длинные ноги в свободных черных шароварах. Его короткое черное кимоно было распахнуто на груди, обнажая ключицы и сеть тонких белесых полос на предплечьях – следы небесных цепей. Черно-золотой наруч на левой руке, только что бывший смертоносным лезвием, снова застыл массивным браслетом. Его дыхание было ровным, но я-то слышал. Мой слух улавливал малейший сбой в биении его пульса.

Он перенапряг каналы ци. Опять.

Я спрыгнул вниз. Мои ноги коснулись сухой хвои мягко, но Юки все равно распахнул глаза. Эти небесно-голубые омуты, холодные, как высокогорные ледники, в первую долю секунды блеснули вертикальным драконьим зрачком, готовые нести гибель, но тут же смягчились, узнав меня.

– Ты не спишь, обезьяна, – тихо произнес он. Голос у него был низкий, бархатный, с едва уловимой хрипотцой, от которой у меня под ребрами разливалось дикое, первобытное тепло.

– А когда это я спал по ночам, радость моя? – оскалился я, опускаясь на колени прямо перед ним. – Сон – для смертных и толстых кабанов. А Великий Мудрец должен бдеть, чтобы его сокровище ненароком не растаяло до рассвета.

Юки слабо усмехнулся одними уголками тонких губ.

– Драконы не тают, Укун.

– Драконы – нет. А вот упрямые дураки, которые выжимают из запечатанного человеческого тела силу древнего владыки, рискуют сжечь свои меридианы к чертям собачьим.

Я не стал дожидаться его язвительного ответа. Бесцеремонно протянул руки, схватил его за широкие плечи и развернул к себе спиной.

Юки дернулся было, инстинктивно сопротивляясь, но я лишь крепче сжал пальцы, чувствуя под тканью кимоно напряженные, как стальные канаты, мышцы.

– Тихо, – рыкнул я прямо ему в ухо, опустив подбородок на его плечо. – Сиди смирно, а не то свяжу твоим же золотым поясом и понесу на закорках до самой Индии.

– Попробуй, – фыркнул он, но сопротивляться перестал. Плечи его чуть опустились, выдавая усталость, которую он ни за что на свете не показал бы монаху или свинье. Только мне.

Я медленно развязал тесемки его кимоно и спустил ткань с плеч, обнажая его спину.

Каждый раз, когда я видел это, мои глаза невольно заливало золотым огнем ярости.

Вдоль всего позвоночника, от основания шеи до самого крестца, тянулся чудовищный шрам. Рваный, багрово-сизый, с неровными краями, рассекающий плоть в тех местах, где когда-то крепились кости исполинских крыльев. След удара Плети Небесного Наказания. Божественная молния, напитанная ядом закона, выжгла его суть, запечатав ревущую мощь океана в этот хрупкий сосуд из костей и смертной кожи.

Две тысячи лет прошло, а этот след все еще пульсировал тупой, ноющей болью всякий раз, когда Юки призывал истинную ци.

Я прижал широкую ладонь прямо к центру шрама. Юки резко втянул воздух сквозь зубы, его тело натянулось струной. Кожа под моими пальцами была ледяной, словно речная наледь в разгар зимы.

– Потерпи, – пробормотал я, закрывая глаза.

Я открыл свои внутренние врата. Моя собственная ци – яростная, солнечная, рожденная в чреве священного камня и закаленная в адской печи Лао-цзы – хлынула сквозь мои ладони. Это не было мягким целительством бодхисаттв. Моя сила жгла, она бушевала, как лесной пожар, но я вел ее осторожно, заставляя пламя ласкать, а не пожирать.

Золотой огонь вливался в его замерзшие каналы, растапливая духовный лед, сглаживая рваные узлы заблокированной энергии.

Юки тихо застонал. Этот звук, сорвавшийся с его губ, отозвался во мне сладкой судорогой. Его голова запрокинулась назад, коснувшись моей груди. Черные шелковые пряди рассыпались по моим коленям. Я чувствовал, как татуировка дракона на его правом предплечье начинает теплеть, словно оживая, а мелкие шрамы на руках и ногах перестают пульсировать лихорадочным жаром.

– Укун... – выдохнул он, и в его голосе больше не было холодной отчужденности небесного божества. В нем звенела чистая, обнаженная уязвимость, доступная только мне одному. – Хватит. Ты тратишь слишком много сил. Завтра нам снова идти через ущелья.

– Плевать на ущелья, – прорычал я, не убирая рук. – Плевать на завтра. Пусть хоть все три мира провалятся в бездну Диюя, мне нужно, чтобы ты дышал.

Я провел второй ладонью по его боку, очерчивая рельефные мышцы пресса, скользнул пальцами к его ключице и сжал ее собственническим, тяжелым хватом. Наклонился ниже, прижимаясь губами к его шее, прямо туда, где бешено билась жилка, оставляя горячий, требовательный поцелуй на бледной фарфоровой коже.

– Проклятый старикашка Юй-ди, – прошипел я ему в шею, чувствуя вкус его кожи – чистый, терпкий, пахнущий грозой и глубокими омутами. – Он сидит на своем нефритовом троне, жрет персики бессмертия и думает, что сломал тебя. Думает, раз запер дракона в смертную плоть, то победил.

Юки медленно повернул голову, поймав мой взгляд. В полумраке ночи его небесно-голубые глаза казались глубокими колодцами, полными древней скорби и несломленной гордыни.

– Он не победил, Сунь Укун, – твердо сказал он. – Я не встал на колени тогда, у подножия его трона, когда сотни бессмертных кричали, требуя моей покорности. Я не встану на колени и сейчас.

– Знаю, – оскалился я, и мое сердце забилось чаще от гордости за него. – Поэтому я и надел на тебя свое кольцо. Ты такой же безумец, как я.

Я перехватил его подбородок, заставляя смотреть прямо на меня. Царь Обезьян никогда ни у кого не просил разрешения. Я просто взял его губы своими – грубо, жадно, вливая в него остатки своего пламени.

Юки ответил мгновенно. Его руки метнулись к моим плечам, пальцы впились в ткань моих золотых боевых одежд с силой, способной раскрошить базальт. Он целовал меня так, словно мы все еще были посреди битвы – на грани ярости и наслаждения, кусая до крови, деля одно дыхание на двоих. В этом поцелуе не было смертной хрупкости; это было столкновение двух титанов, двух чудовищ, нашедших покой лишь в объятиях друг друга.

Когда мы наконец оторвались друг от друга, его фарфоровые щеки пылали румянцем, а зрачки были расширены так, что голубая радужка превратилась в тонкий ободок.

– Нахал, – выдохнул Юки, поправляя сбитое кимоно и пытаясь вернуть лицу привычную бесстрастность, но дрожь в его пальцах выдавала его с головой.

– Твой нахал, дракончик, – подмигнул я, развалившись на траве рядом с ним и закинув руки за голову. – Твой законный муж, Великий Мудрец, Равный Небу. Привыкай.

– За две сотни лет пора бы уже привыкнуть, – пробормотал он, затягивая золотой пояс на талии. Но уголки его губ дрогнули в той самой улыбке, ради которой я был готов сжечь Небеса дотла во второй раз.

Тишину разорвал истошный, визгливый зевок.

– О-о-ох, матушка моя... кости ломит, словно по мне стадо демонических быков протопталось! Братцы, а завтракать мы сегодня будем, или святой Учитель прикажет нам питаться утренним туманом и праведными мыслями?!

Бацзе ворочался в пыли, почесывая волосатое брюхо и щуря заплывшие глазки.

Монах тоже зашевелился. Тан Саньцзан поднялся, бережно оправил свои четки и, повернувшись к востоку, где занималась бледно-розовая полоса зари, сложил ладони в молитвенном жесте.

– Амитабха... Новый день – это новый шаг на пути к спасению заблудших душ. Укун, собери сухие ветви, нам нужно развести огонь и вскипятить воду для омовения.

Я закатил глаза так, что они едва не выкатились наружу.

– Слышишь, дракон? – лениво протянул я, пихнув Юки плечом. – Бегом за ветками. Спасение душ ждать не будет, а желудок свиньи – тем более.

– Сам иди, обезьяна, – холодно отозвался Юки, поднимаясь на ноги. Он двигался плавно, без тени ночной слабости. Массивный черно-золотой браслет на его запястье тускло блеснул в первых лучах солнца. – Я дракон, а не твой подмастерье.

– Эй, полегче с Великим Мудрецом! – я пружиной вскочил на ноги, поправляя посох Цзиньгубан за ухом. – А то пожалуюсь Учителю, он прочитает заклинание сжатия обруча, и у меня заболит голова. А когда у меня болит голова, я становлюсь невыносим!

– Ты и без головной боли невыносим, – бросил Юки через плечо, но в его синих глазах заплясали веселые искры.

Мы двинулись в путь, когда туман еще цеплялся за верхушки кривых сосен. Ущелье, в которое мы вступали, называлось Волчьей Пастью, и название это, судя по всему, было дано не просто так. Скалы здесь сходились так близко, что небо казалось лишь узкой полоской грязно-серого шелка, а ветер выл в расщелинах, словно свора голодных псов.

Я шел впереди, крутя в пальцах выросший до нормального размера посох, то и дело взлетая на метр над землей, чтобы заглянуть за очередной каменный завал. Шасэн вел белую лошадь под уздцы, Бацзе тащился сзади, не переставая бубнить под нос проклятия на свою тяжелую долю, а Учитель тихо шептал сутры, перебирая деревянные бусины.

Юки держался рядом со мной. Он не шел – скользил по каменистой тропе, словно тень. Его черное с золотом чанпао тихо шелестело, а атлетическое тело было собрано, как натянутый лук.

Внезапно воздух в ущелье изменился.

Он стал тяжелым, липким. Пропал запах прелой листвы и утренней сырости, уступив место резкому, тошнотворному аромату жженого сандала и озона.

Татуировка дракона на руке Юки вспыхнула ядовито-лазурным светом.

Он замер как вкопанный, резко выдохнув. Я в то же мгновение оказался рядом, закрывая его собой и выставляя Цзиньгубан вперед. Мои глаза вспыхнули золотым огнем, прорезая сгустившийся морок.

– Что это? – рявкнул я.

– Небесные печати... – процедил Юки сквозь зубы. Его лицо исказилось от внезапной, дикой боли. Он схватился за левое плечо, падая на одно колено. Шрам на его спине под тонкой тканью вспыхнул золотыми иероглифами небесного эдикта. – Они... они близко.

Из тумана впереди медленно проступили три фигуры.

Это были не демоны. Демоны пахли гнилью и жадностью. Эти твари пахли Небесными Чертогами – холодной, стерильной праведностью, от которой меня всегда тянуло блевать. Высокие воины в серебряных доспехах, с закрытыми глухими шлемами лицами. В руках они держали не мечи – в их руках блестели золотые цепи Небесного Узилища, унизанные свитками с карающими рунами.

– Окумура Юки, мятежный дракон Восточных Вод, – раздался металлический, лишенный жизни голос предводителя. – Твой срок пребывания в мире смертных окончен. Нефритовый Император в своей великой милости дарует тебе последний шанс склонить голову и занять место у подножия Его трона в качестве ездового зверя. Откажись – и цепи рассекут твою смертную душу на тысячи осколков.

Сзади испуганно вскрикнул Учитель:

– Укун! Бацзе! Что происходит?! Это же небесные посланники!..

– Заткнись, Учитель! – рявкнул я так, что скалы вокруг задрожали, осыпая нас мелкой каменной крошкой.

Я посмотрел на Юки.

Его трясло. Проклятые руны на небесных цепях резонировали с его шрамом, заставляя карающее клеймо внутри его тела выжигать внутренности. Он опустил голову, тяжело упираясь ладонью в камни, фарфоровая кожа его лица покрылась холодным потом, а зубы были сжаты так, что с губы сорвалась капля алой крови.

Они хотели поставить его на колени. Снова.

Мое сердце – то самое каменное сердце, которого у меня якобы не было – вспыхнуло чистейшим, безумным адским пламенем. Шерсть на моих плечах встала дыбом, клыки удлинились, а посох в руках задрожал от рвущейся наружу разрушительной силы.

– Ездового зверя?.. – мой голос сорвался на низкий, вибрирующий рык древнего монстра, перед которым когда-то трепетали сто тысяч небесных генералов. – Вы, жалкие небесные псы, шавки старикашки Юй-ди... Вы смеете открывать свои пасти рядом с ним?!

– Сунь Укун, – холодно произнес посланник, поднимая свиток. – Ты связан обетом перед Буддой и Танским монахом. Не вмешивайся в исполнение воли Небес, иначе...

– Иначе ЧТО?! – взревел я.

Цзиньгубан в моих ладонях удлинился втрое за долю секунды. Земля под моими ногами треснула, когда я оттолкнулся, взмывая в воздух.

– Я разнес ваш Небесный Дворец пятьсот лет назад! – орал я, обрушивая многотонный зачарованный шест прямо на голову говорившего. – Я растоптал ваши законы, сожрал ваши персики и вытер ноги о ваш трон! И вы думаете, какие-то сраные железки остановят меня, когда речь идет о МОЕМ МУЖЕ?!

Серебряный доспех посланника лопнул, как яичная скорлупа. Ударная волна разметала камни на сотню шагов вокруг, впечатывая двух других небесных стражей в отвесные скалы. Золотые цепи со звоном покатились по камням.

– Укун, стой! – донесся сзади сдавленный, хриплый голос.

Я обернулся, тяжело дыша, готовый разорвать оставшихся ублюдков голыми руками.

Юки поднимался.

Медленно. Превозмогая чудовищную тяжесть небесного заклятия. Его глаза больше не были человеческими – они сияли чистейшим, слепящим лазурным пламенем. Черно-золотой браслет на его запястье со скрежетом раскрылся, оплетая руку до самого плеча острыми пластинами драконьей стали. Из предплечья вырвались длинные изогнутые клинки, пылающие синим огнем.

Кровь капала с его губы, но на лице не было и следа покорности. Только дикая, надменная ярость древнего владыки, которому посмели угрожать рабством.

– Они пришли за мной, Укун, – произнес он, и в его голосе раскатился громовой рокот истинного дракона. – Оставь их мне.

– К черту правила! – оскалился я, становясь плечом к плечу с ним так близко, что наши рукава соприкоснулись. Мое золотое пламя и его ледяной лазурный огонь сплелись в единый ревущий вихрь. – Мы убьем их вместе. А потом, когда дойдем до Запада, я лично вернусь на Небеса и оторву Нефритовому Императору его седую бороду вместе с головой!

Юки посмотрел на меня. В его ледяных глазах отразилось мое золото, и на его окровавленных губах расцвела хищная, безумная улыбка, стоившая всех сокровищ трех миров.

– Договорились, обезьяна, – бросил он.

И мы сорвались с места, неся небесным псам смерть, которую они заслужили.