Дракон в корсете
Этюд в багровых тонах
***
– Перестань дергаться, Рокси, а то я тебе этой краской на нос мазну, – проворчала Элара, с ювелирной точностью отделяя очередную прядь моих волос. – И как ты вообще умудряешься читать ноты, когда у тебя на голове химическая лаборатория?
– Музыка — это математика души, Эла. Она требует не глаз, а внутреннего слуха, – промурлыкала я, не отрывая взгляда от пожелтевших страниц. Ноктюрн Шопена, опус 48 номер 1. Трагический, надрывный, полный темной страсти. Идеальный саундтрек для сегодняшнего вечера.
Наша комната в башне Когтеврана утопала в сумерках, которые нехотя разгонял теплый свет нескольких левитирующих свечей. Воздух был густым, пропитанным едким, но почему-то приятным запахом магической краски для волос — сложная смесь химикатов, сандалового масла и чего-то озонового, как воздух после грозы. Элара, моя верная подруга и по совместительству личный стилист, колдовала надо мной, облаченная в старую мантию, забрызганную всеми цветами радуги — живое свидетельство моих многочисленных стилистических «фаз».
– Математика души, – фыркнула она, размешивая в миске густую, иссиня-черную субстанцию. – Ты невыносима. Я до сих пор не понимаю, зачем. Твои черно-белые волосы были… иконой. Твоим фирменным знаком. Весь Хогвартс только о них и говорил.
– Именно поэтому, – я лениво перевернула страницу. – Когда что-то становится «фирменным знаком», оно превращается в униформу. В клетку. А я предпочитаю выбирать свои костюмы сама. К тому же, белый цвет мне наскучил. Слишком… однозначный.
– И ты решила вернуться к простому черному? – в голосе Элары сквозило откровенное недоумение. – Это как после огненного виски перейти на тыквенный сок. Скучно, Роксана.
Я усмехнулась, не глядя на нее.
– Не совсем. Верхний слой будет черным, как вороново крыло. Глубоким, глянцевым. А вот под ним…
Я сделала театральную паузу. Элара замерла с кисточкой в руке.
– Под ним, моя дорогая, будет скрываться тайна.
Она осторожно приподняла уже окрашенную верхнюю прядь, под которой виднелись волосы, пропитанные другим составом — густым, темным, цвета запекшейся крови.
– Бордовый? – она присвистнула. – Или бургунди? Насыщенный винный… Рокси, это же…
– Это цвет страсти, греха и старого вина, – закончила я за нее, мечтательно прикрыв глаза. – Цвет бархатных портьер в готическом замке. Цвет губ вампира после полуночной трапезы.
Элара закатила глаза так, что я услышала это даже спиной.
– О, Мерлин, только не это. Какую книгу ты прочитала на этот раз? Дай угадаю. Что-то про вампиров?
– Не что-то, а классику! – я возмущенно выпрямилась, едва не смазав краску. – «Кармилла», Джозеф Шеридан Ле Фаню. Маггловский автор, между прочим. Невероятно атмосферная, готическая новелла. Такая томительная, такая декадентская эстетика… Я просто не могла устоять.
– Я так и знала, – вздохнула Элара, возвращаясь к работе. – Значит, в ближайший месяц ты будешь томно вздыхать, смотреть на всех с поволокой и говорить загадками?
– Возможно, – я хитро улыбнулась своему отражению в темном оконном стекле.
Я наблюдала, как Элара, сосредоточенно нахмурившись, наносит на нижний слой волос темно-красную краску. Она была моей противоположностью. Прагматичная, приземленная, с копной рыжих, вечно растрепанных кудрей и россыпью веснушек. Она была моим якорем, не дающим моему кораблю улететь в стратосферу философских абстракций и драматических поз. Мы с ней были как день и ночь, как проза и поэзия, и именно поэтому идеально дополняли друг друга.
– Так, с этим слоем все, – объявила она, откладывая миску с красной краской. – Теперь снова черный. И сиди смирно.
Я послушно замерла, снова уткнувшись в ноты. Но музыка уже не захватывала меня целиком. Мысли, как непослушные пикси, разлетелись в разные стороны.
Волосы. Для большинства людей это просто часть тела. Для меня — холст. Способ самовыражения, такой же, как музыка или одежда. Я никогда не понимала этого стремления к постоянству. Люди годами носят одну и ту же прическу, один и тот же цвет, будто боятся потерять себя, изменив что-то во внешности. Глупость. Истинное «я» не в цвете волос. Оно глубже. А все остальное — лишь карнавальные маски, которые можно и нужно менять по настроению. Я была платиновой блондинкой, когда читала Фицджеральда и мечтала о ревущих двадцатых. Была рыжей, как пламя, после «Грозового перевала». У меня даже был короткий, но яркий период клубничного блонда, навеянный каким-то французским фильмом о беззаботной жизни в Париже.
Черно-белый контраст был отражением моего состояния в «Серебряной Цитадели» — борьба внутреннего бунта с внешней формой. Но Хогвартс… Хогвартс был другим. Это не была золотая клетка. Это был хаотичный, живой, бурлящий котел. И здесь старая маска стала тесной.
Новая прическа была… более тонкой игрой. Внешне — спокойный, классический черный цвет. Возвращение к корням, к естественности. Но под этой обманчивой простотой — скрытый огонь, багровая тайна, которая видна лишь в движении, лишь тому, кто смотрит достаточно внимательно. Это было интересно. Это было обо мне.
– Готово, – Элара наконец отложила последнюю кисточку и наложила на мои волосы сложное заклинание, ускоряющее процесс окрашивания и закрепляющее цвет. – Теперь полчаса медитации. Или что ты там делаешь, когда молчишь.
Она плюхнулась на свою кровать и с наслаждением вытянула ноги.
– Кстати, о твоих поклонниках, – лениво протянула она, разглядывая потолок. – Твой личный гриффиндорский глашатай и твой мрачный слизеринский созерцатель оценили бы твою новую вампирскую эстетику. Особенно второй. Он и так выглядит, будто только что вылез из склепа.
Я поморщилась.
– Не называй их «моими». Я их не заказывала и не подписывалась на этот фан-клуб.
– Ой, да ладно, Рокси, не строй из себя недотрогу, – усмехнулась Элара. – Весь замок гудит. Сириус Блэк, который никогда ни за кем не бегал дольше пяти минут, уже неделю ходит за тобой, как побитый щенок. А Северус Снейп, который, кажется, ненавидит все живое, смотрит на тебя так, будто ты — недостающий ингредиент для его философского камня. Это же весело.
– Это утомительно, – поправила я.
Мальчик с петардой.
Моя тирада в коридоре, кажется, имела эффект. Но не тот, на который я рассчитывала. Я думала, он обидится, разозлится и оставит меня в покое. Но Блэк, кажется, был устроен сложнее, чем я предполагала. Он действительно замолчал. Перестал подкарауливать меня в коридорах, отпускать свои дурацкие комплименты и пытаться втянуть меня в свои игры. Но вместо этого он начал… наблюдать.
Я чувствовала его взгляд. На уроках, в Большом зале, во дворе. Это был уже не взгляд охотника, преследующего добычу. Это был взгляд… ученика. Растерянного, но любопытного. Он словно пытался разгадать меня, понять мою логику. Он больше не пытался меня «победить». Он пытался меня *понять*. И это, как ни странно, раздражало еще больше. Потому что в его взгляде я видела не просто интерес к загадочной девушке. Я видела отражение его собственной растерянности.
Мои слова о «мальчике с петардой» попали в цель. Я это знала. Я видела это в тот момент в коридоре. Я сорвала с него его привычную маску наглого бунтаря и показала ему его самого — растерянного подростка, который бунтует, потому что не знает, что еще делать. И теперь он смотрел на меня, как на человека, который знает ответы. А я их не знала. Не для него. Я могла построить свою вселенную, но я не собиралась быть архитектором для чужой.
Его публичное выступление в Большом зале… Это было сильно. Глупо, эпатажно, но сильно. Особенно третий куплет. В тот момент, когда он пел про «дворцов заманчивые своды», он перестал быть мальчиком с петардой. На несколько секунд он стал… настоящим. Он пел о своей боли, о своей выстраданной свободе. И я узнала эту мелодию. В ней звучали отголоски моих собственных чувств к «Серебряной Цитадели». В тот момент между нами протянулась тонкая, вибрирующая нить понимания.
И именно поэтому я была так зла на него на уроке зельеварения. Он почти дотянулся до сути, а потом снова скатился к своим примитивным выходкам. Он снова попытался превратить сложную драму в дешевый фарс. Он меня разочаровал. И мой холодный душ в коридоре был не столько унижением для него, сколько выражением моего собственного разочарования.
А второй… Мрачный аптекарь. Снейп.
Он был другой. Он был интересной задачей. На уроке зельеварения, до идиотской выходки Блэка, я наблюдала за ним. Он не просто варил зелье. Он творил. Его движения были точны, экономичны, совершенны. Он был не студентом, выполняющим задание. Он был мастером за работой. И я, как человек, ценящий мастерство в любом его проявлении — будь то музыка, живопись или зельеварение — не могла не отметить этого.
Когда я поймала бомбочку Блэка, я и на секунду не подумала о Снейпе как о человеке. Я защищала не его. Я защищала произведение искусства. Я защищала чистоту эксперимента. Это было инстинктивное движение, как если бы я увидела, что кто-то собирается плеснуть чернилами на партитуру Баха. Недопустимо. Неэстетично. Варварство.
И Снейп, кажется, это понял. Его взгляд, когда он смотрел на меня после этого… В нем не было благодарности. В нем было нечто более редкое и ценное. Узнавание. Он увидел не защитницу, а коллегу. Другого алхимика, который тоже слышит музыку в бульканье котла.
И это тоже было утомительно. Потому что его интерес был тяжелым, вязким, как смола. Он не пытался меня очаровать. Он пытался меня препарировать. Разложить на составляющие. Его взгляд был взглядом исследователя, наткнувшегося на новый, неизвестный науке вид. И мне совсем не хотелось быть чьим-то экспонатом.
– Земля вызывает Роксану, – голос Элары вырвал меня из размышлений. – Ты так глубоко задумалась, что у тебя пар из ушей скоро пойдет. Думаешь, какой цвет выбрать для следующей недели? Может, ядовито-зеленый, в честь твоего слизеринского поклонника?
– Очень смешно, – я медленно повернулась к ней. Время вышло. – Я просто размышляла о бренности бытия и тщетности человеческих привязанностей.
Элара фыркнула.
– Ага, конечно. А я — королева Англии. Просто ты не хочешь признавать, что тебе льстит внимание сразу двух самых обсуждаемых парней на курсе.
Я посмотрела на нее долгим, серьезным взглядом. Затем медленно протянула руку и коснулась ее запястья своими холодными пальцами.
– Ты будешь думать, что я жестока, самолюбива, – произнесла я низким, бархатным голосом, вкладывая в каждое слово всю возможную драму. – Да, это верно, но таково уж свойство любви: чем она жарче, тем эгоистичнее. Ты не представляешь, до чего я ревнива. Ты полюбишь меня и пойдёшь со мной до самой смерти. Можешь меня возненавидеть, но всё-таки ты пойдёшь со мной, и будешь ненавидеть и в смерти, и потом, за гробом.
Я закончила свою тираду, послала ей томный воздушный поцелуй и замерла, ожидая реакции.
Элара несколько секунд смотрела на меня широко раскрытыми глазами. Потом ее лицо скривилось в гримасе ужаса и восторга одновременно.
– Ты невыносима! – взвизгнула она и, не выдержав, расхохоталась, отшатнувшись от меня. – Роксана, ты просто ходячий театр! Клянусь, если ты еще раз так сделаешь, я залью тебе в уши зелье немоты!
Я тоже не выдержала и рассмеялась, сбрасывая с себя образ готической героини.
– Ну а что? Цитата-то хорошая! – сказала я, вытирая выступившие от смеха слезы. – Надо же как-то репетировать. Вдруг меня все-таки ждет великая театральная карьера?
– Тебя ждет карьера великой занозы в заднице у всего магического сообщества, – с нежностью в голосе сказала Элара. – Ладно, пошли смывать. Не терпится посмотреть, что у нас получилось.
Процесс смывки был долгим и утомительным, но результат того стоил. Когда Элара наконец закончила сушить мои волосы заклинаниями, я подошла к большому зеркалу в нашей комнате.
Волосы были великолепны.
Иссиня-черные, блестящие, как полированный обсидиан. Они тяжелыми, шелковыми волнами спадали мне на плечи, обрамляя бледное лицо. На первый взгляд — просто возвращение к натуральному цвету. Строго. Элегантно. Почти консервативно.
Но стоило мне встряхнуть головой, откинуть верхние пряди назад, как из глубины вырывалось пламя. Глубокий, насыщенный винный цвет. Он не кричал, не бросался в глаза. Он мерцал, намекал, обещал. Он был как подкладка дорогой черной мантии — тайная роскошь, видимая лишь посвященным.
– Ну, что скажешь, Кармилла? – спросила Элара, стоя у меня за плечом и с гордостью любуясь своей работой.
Я медленно улыбнулась своему отражению.
– Идеально, – выдохнула я. – Абсолютно идеально.
Это была я. Новая версия. Roxana 2.0. С обновленным интерфейсом и скрытыми функциями.
– Спасибо, Эла, – я обернулась и крепко обняла подругу. – Ты лучшая.
– Я знаю, – пропыхтела она, обнимая меня в ответ. – Только, пожалуйста, в следующий раз выбери что-нибудь менее драматичное. А то от твоих вампиров у меня мурашки по коже. Может, почитаешь про фей? Представляю тебя с розовыми волосами и блестками.
Я содрогнулась от ужаса.
– Никогда.
***
Позже вечером, когда Элара уже уснула, а замок погрузился в глубокую тишину, я не могла найти себе места. Новая «маска» требовала выхода. Новая роль ждала своей сцены.
Я тихонько выскользнула из спальни. Накинув мантию и сунув в карман волшебную палочку, я бесшумно двинулась по пустым, залитым лунным светом коридорам. Моей целью был музыкальный класс на седьмом этаже. Мое личное убежище.
Загадка на двери сегодня была простой: «Что имеет голос, но не может говорить?».
– Эхо, – шепнула я, и дверь беззвучно отворилась.
Внутри было прохладно и пахло пылью. Лунный свет, проникая сквозь высокое арочное окно, выхватывал из темноты силуэт старого рояля, покрытого тонким слоем пыли. Я подошла к нему и провела пальцами по крышке, оставляя темные полосы.
Я не стала зажигать свет. Полумрак был идеальной декорацией.
Я села на банкетку, подняла крышку и коснулась клавиш. Они были холодными, как камень в склепе. Пальцы сами собой нашли нужную тональность. До-диез минор.
Я заиграла.
Это был не Шопен. Это был Рахманинов. Его вторая прелюдия. Мощная, трагическая, набатная. Музыка, похожая на колокольный звон, на рокот надвигающейся бури. Она идеально подходила моему новому образу, моему настроению.
Я играла, вкладывая в музыку все, что накопилось за последние дни. Раздражение на Блэка, его щенячью преданность и его глупые петарды. Холодное любопытство к Снейпу, его мрачному гению и аналитическому взгляду. Тоску по моей тихой мечте о винограднике. Одиночество, которое было моим вечным спутником, моей тенью.
Мои волосы, теперь темные, сливались с тенями в комнате. Но я знала, что там, под этой чернотой, скрывается багровый огонь. И когда я особенно резко вскидывала голову на фортиссимо, лунный свет на мгновение выхватывал этот скрытый цвет, и он вспыхивал, как искра.
Я играла не для кого-то. Я играла для себя. Я выплескивала свои эмоции в музыку, превращая их в гармонию, в структуру, в искусство. Это был мой способ справляться с хаосом. Мой способ оставаться собой.
Я не знала, что Блэк в этот самый момент смотрит на Карту Мародеров, пытаясь понять, почему точка с моим именем снова замерла в заброшенном классе на седьмом этаже.
Я не знала, что Снейп сидит в своей комнате в подземельях, перечитывая главу о сложных зельях и невольно вспоминая идеальную точность моих движений.
Я ничего этого не знала. И мне было все равно.
В этот момент не существовало ни Блэка, ни Снейпа. Не было Хогвартса, не было оценок, не было ожиданий. Была только я, старый рояль и мощная, всепоглощающая музыка, которая была моим настоящим языком.
Я закончила на последнем, громовом аккорде, который раскатился под сводами пустого класса и медленно затих. Я сидела в наступившей тишине, тяжело дыша. На лбу выступила испарина.
Новая роль была сыграна. Премьера состоялась. И зрителей на ней не было.
И это было лучшее представление в моей жизни. Я медленно опустила крышку рояля, встала и, не оглядываясь, вышла из комнаты.
Завтра будет новый день. И новый акт в этой странной пьесе под названием «жизнь в Хогвартсе». И я была к нему готова. В конце концов, у меня теперь был идеальный костюм. И идеальный саундтрек.