← Назад к обзору

Дракон в корсете

Ноктюрн для бродячего пса

***

Неделя после нашего похода в Хогсмид превратилась для меня в странный, тягучий туман. Слова Роксаны о «мальчике с петардой» прилипли к моему сознанию, как та злополучная вонючка ко лбу. Они зудели, раздражали и, что хуже всего, были неопровержимо правдивы. Я, Сириус Блэк, мастер эпатажа и король импровизированного хаоса, впервые в жизни почувствовал себя… нелепым.

Я пытался следовать ее невысказанному совету. Стать тем самым «спокойным байкером». Я перестал провоцировать ее, перестал пытаться втянуть в свои игры. Я просто наблюдал. Я думал, что это и есть стратегия — затаиться, проанализировать, понять правила. Но чем больше я наблюдал, тем меньше понимал. Она была как ртуть — принимала любую форму, но никогда не давалась в руки. Она была то ледяной интеллектуалкой, цитирующей на уроке истории магии Фуко, то отстраненной мечтательницей, рисующей на полях пергамента какие-то сложные архитектурные эскизы, то язвительным критиком, одним точным замечанием уничтожающим чью-то напыщенную теорию.

А я… я чувствовал себя зрителем в театре одного актера, которому даже не продали программку.

Джеймс смотрел на меня с плохо скрываемым беспокойством. Моя внезапная задумчивость нарушала привычный уклад жизни Мародеров.

– Ты в порядке, Бродяга? – спросил он меня как-то вечером в гостиной. – Ты уже три дня не предложил ни одной идеи, как превратить мантию Слизнорта в живого осьминога. Это на тебя не похоже. Она что, наложила на тебя какое-то проклятие вечной скуки?

– Я в процессе переосмысления тактики, Сохатый, – туманно ответил я, глядя в огонь. – Иногда, чтобы выиграть войну, нужно проиграть пару сражений.

Римус, конечно, все понимал. Он ничего не говорил, лишь иногда бросал на меня сочувствующие взгляды поверх книги. Он знал, что это не просто очередное увлечение. Это была первая интеллектуальная задача, с которой я столкнулся и которую не мог решить с наскока.

И вот, в один из таких серых, промозглых октябрьских вечеров, когда казалось, что ничего нового уже не произойдет, она снова перевернула шахматную доску.

Мы сидели за ужином в Большом зале. Гриффиндорский стол гудел, как растревоженный улей. Джеймс в красках расписывал Питеру свой новый план по зачаровыванию квоффла, чтобы тот пел «Боже, храни королеву» каждый раз, когда его ловит слизеринский вратарь. Я лениво ковырял вилкой пастуший пирог, мысленно прокручивая свой провал на уроке зельеварения.

И тут они вошли.

Когтевранская делегация в лице Роксаны, Элары и их молчаливого спутника Андрея. Их появление никогда не оставалось незамеченным, но сегодня по залу прокатился едва уловимый шепоток. Что-то изменилось.

Она шла своей обычной, чуть ленивой, но в то же время королевской походкой, не глядя по сторонам. На ней была стандартная школьная форма, но, как всегда, она сидела на ней так, будто это был наряд от лучшего портного с Косого переулка. Она села за свой стол, спиной к нам, и я увидел.

Моя вилка замерла на полпути ко рту.

Волосы.

Ее невероятные, знаковые, вызывающие волосы изменились. Пропал ослепительный, жемчужно-белый цвет, который так резко контрастировал с черным. Теперь они были… просто черными. Глубокими, иссиня-черными, как вороново крыло, блестящими в свете тысяч свечей. Они тяжелыми, шелковыми волнами спадали на плечи, и в этой классической, почти строгой простоте было что-то тревожное.

– Она перекрасилась, – констатировал Джеймс, тоже заметив перемену. Его голос был полон недоумения. – Что, сдалась? Решила стать нормальной?

«Нормальной»… Это слово никак не вязалось с Роксаной Эстерхази. Мое сердце неприятно екнуло. Неужели я ее сломал? Неужели мои идиотские выходки и ее ответная реакция заставили ее… отступить? Спрятаться за этим обычным, ничем не примечательным цветом? Мысль была настолько неприятной, что во рту появился горький привкус.

Она села за стол, и ее друзья тоже заняли свои места. Она тут же потянулась к блюду с эклерами, взяла один и с явным удовольствием откусила кусочек, даже не оглянувшись, чтобы оценить произведенный эффект. Она вела себя так, будто носила этот цвет всю жизнь.

И тут она откинула волосы через плечо, чтобы они не мешали.

И я увидел.

Под верхним, иссиня-черным слоем, как тайное послание, как вспышка скрытого огня, мелькнуло что-то другое. Глубокий, насыщенный, темно-красный цвет. Цвет старого бургундского вина. Цвет бархата в оперной ложе. Цвет запекшейся крови. Он не кричал, он шептал. Он был виден лишь на мгновение, в движении, когда свет падал под определенным углом.

Я выдохнул.

Нет. Она не сдалась. Она не отступила. Она усложнила игру.

Это было не отступление. Это был камуфляж. Это было заявление. Она сменила яркую, вызывающую маску бунтаря на более тонкую, более сложную роль. Роль тайны. Внешне — спокойная, классическая темнота. Но внутри — скрытая страсть, багровый огонь, который виден лишь тем, кто смотрит достаточно внимательно.

– Ничего себе, – присвистнул Джеймс. – Это еще что за фокусы?

– Это не фокус, – тихо сказал Римус, который тоже внимательно наблюдал за когтевранским столом. – Это… метафора. Она спрятала свой бунт. Сделала его менее очевидным, но не менее сильным.

Я был полностью согласен с Лунатиком. Это было гениально. Это было так в ее духе. Она снова была на шаг впереди. Пока я пытался стать «спокойным байкером», она уже сменила свой яркий, ревущий мотоцикл на элегантный черный автомобиль с форсированным двигателем, скрытым под капотом.

Я был так поглощен созерцанием, что почти слышал, о чем они говорят, додумывая их диалог. Но вскоре до нашего стола донеслись обрывки их реального разговора. Андрей, ее вечно невозмутимый друг, наклонился к ней.

– Новый образ? – его голос был ровным, но в нем слышалась усмешка. – Через месяц будешь зеленая?

Роксана даже не повернула к нему головы, продолжая уплетать эклер.

– Нет, синяя, – донесся до нас ее ленивый, чуть приглушенный ответ. – А может, вообще налысо побреюсь, чтобы наверняка.

Джеймс поперхнулся тыквенным соком. Даже я почувствовал укол восхищения. Какая свобода. Какое презрение к условностям. Менять себя, как перчатки, не заботясь о том, что подумают другие. Не привязываться даже к собственному, такому удачному образу. Просто потому, что наскучил.

Элара, ее рыжеволосая подруга, закатила глаза.

– Не слушай ее, Андрей. Она просто перечитала «Кармиллу». Теперь у нее вампирская фаза.

«Кармилла»… Название мне ничего не говорило, но я сделал мысленную пометку спросить у Римуса. Это был ключ. Еще один кусочек пазла.

И тут Роксана устроила представление.

Она медленно, с томной, загадочной грацией отложила недоеденный эклер. Глубоко, театрально вздохнула, будто неся на своих хрупких плечах всю скорбь мира. Затем взяла свой бокал с тыквенным соком. Она держала его не как обычный бокал, а как кубок с драгоценным вином тысячелетней выдержки — двумя пальцами за ножку. Она поднесла его к губам, но не выпила, а лишь вдохнула «аромат». Ее глаза были полуприкрыты. А потом она резко открыла их и «стрельнула» ими в сторону Андрея.

Это был взгляд, полный такой концентрированной готической драмы, такой вампирской тоски и обещания вечного проклятия, что бедный Андрей, который как раз вгрызался в куриную ножку, издал звук, похожий на предсмертный хрип индюка, и закашлялся, побагровев.

Элара хлопнула его по спине, смеясь. А Роксана, невозмутимо, с легкой, едва заметной улыбкой на губах, сделала маленький, аристократический глоток своего «вина».

Я смотрел на эту сцену, затаив дыхание.

Она играла. Она дурачилась. Но как она это делала! Это не был дешевый балаган, как мои проделки. Это был высокий театр, разыгранный для узкого круга друзей. Она не просто меняла цвет волос. Она примеряла новую роль, новый образ, проживала его, наслаждалась им. Она была актрисой на сцене своей собственной жизни.

И я снова почувствовал себя зрителем. Посторонним. Тем, кто подглядывает в окно за чужим праздником. Она была так самодостаточна в своем маленьком мире, со своими друзьями, со своими книгами и своей музыкой, что все мои попытки пробиться в этот мир казались жалкими и неуклюжими.

– Она сумасшедшая, – вынес вердикт Джеймс, когда Андрей наконец откашлялся. – Красивая, но абсолютно чокнутая. Выглядит так, будто скорбит по своему собственному хорошему настроению.

– Она не чокнутая, – возразил я, сам удивляясь своей резкости. – Она… другая.

Я не мог оторвать от нее взгляда. Она уже забыла про свой спектакль и теперь с жаром что-то доказывала Эларе, жестикулируя и снова откидывая волосы, заставляя багровые пряди вспыхивать в свете свечей. Она была живой, яркой, полной страсти, которую так тщательно прятала под маской ледяного безразличия.

И в этот момент я понял, что пропал. Окончательно и бесповоротно.

Это было уже не соперничество. Не игра. Не желание победить. Это было нечто иное. Почти болезненное любопытство, восхищение, смешанное с отчаянием. Я хотел понять ее. Не разгадать, как головоломку, а именно понять. Услышать ту музыку, которая звучит у нее в голове. Прочитать те книги, которые формируют ее мысли. Я хотел говорить с ней на ее языке.

Мой взгляд невольно метнулся к слизеринскому столу. Туда, где в тени сидел Нюниус. Я должен был увидеть его реакцию.

Он не ел. Он сидел, подперев подбородок рукой, и смотрел на нее. Неотрывно. Его лицо, как всегда, было непроницаемым, но в его черных глазах не было привычной ненависти или презрения. Там было то же, что и в прошлый раз на зельеварении. Сбой в программе. Интенсивное, почти научное любопытство. Он тоже видел ее новый образ. Он тоже пытался его расшифровать. Но если я видел в этом театр и игру, то он, я был уверен, видел в этом код. Шифр, который нужно взломать.

Он не видел в ней актрису. Он видел в ней равного по интеллекту соперника. Может быть, единственного в этом замке.

И холод пробежал у меня по спине.

Война на два фронта. Только теперь я понял, насколько разными были эти фронты. Моя борьба с ней была попыткой достучаться, быть услышанным, понятым. Его борьба с ней, я чувствовал это нутром, была борьбой за доминирование. За интеллектуальное превосходство. Он не хотел ее понять. Он хотел ее превзойти. Или подчинить.

Я снова посмотрел на Роксану. Она смеялась над какой-то шуткой Элары, и ее смех был тихим, мелодичным. Она казалась такой далекой от наших мрачных игр. Она просто жила, меняла маски, читала книги про вампиров и ела эклеры. И даже не подозревала, что стала центром двух противоборствующих сил. Или подозревала? С ней никогда нельзя было быть уверенным.

– Бродяга, ты нас вообще слушаешь? – голос Джеймса вырвал меня из оцепенения.

– А? Что? – я встряхнулся.

– Я говорю, что раз уж твоя Снежная Королева решила стать Королевой Ночи, может, вернемся к нашим делам? У меня тут набросок заклинания для поющего квоффла. Нужна твоя помощь с модуляцией голоса.

Я посмотрел на Джеймса, на его простое, открытое, честное лицо. На Римуса, который смотрел на меня с пониманием. На Питера, который с обожанием ловил каждое слово Сохатого. Это был мой мир. Простой, понятный, громкий. Мир дружбы, проделок и вечной борьбы с Нюниусом.

Но он больше не казался мне достаточным.

– Конечно, Сохатый, – я заставил себя улыбнуться. – Давай посмотрим, что ты там наваял. Я думаю, квоффл должен петь фальцетом. Так будет еще унизительнее.

Джеймс восторженно хлопнул меня по плечу. Разговор вернулся в привычное русло. Но я уже был не с ними. Я снова смотрел на ее стол. Она вставала, собираясь уходить. Она снова откинула волосы, и в последний раз я увидел эту вспышку скрытого багрянца.

В тот вечер, лежа в своей кровати под пологом и слушая мирное сопение друзей, я долго не мог уснуть. Я думал о ней. О ее волосах. О ее смехе. О ее книгах.

«Мальчик с петардой».

Она была права. Я всю жизнь пытался привлечь к себе внимание, устраивая шумные фейерверки. Я думал, что чем громче взрыв, тем больше в нем смысла.

А она… она была мастером тихих, но оттого не менее мощных эффектов. Она не взрывала петарды. Она зажигала свечу в темной комнате. И все взгляды невольно поворачивались к этому маленькому, трепетному огоньку.

Я понял, что должен измениться. Не для нее. Для себя. Я должен был научиться говорить тише. Научиться не реагировать, а действовать. Научиться быть не шумом, а смыслом.

Я должен был стать тем самым «спокойным байкером». Не потому, что она так сказала. А потому, что я сам, глядя на нее, вдруг отчаянно захотел им стать. Захотел обрести ту же цельность, ту же внутреннюю свободу, которая позволяла ей с такой легкостью менять маски, зная, что ее истинное лицо от этого не изменится.

Я не знал, с чего начать. Я не знал, как этому научиться. Это было сложнее, чем любое трансгрессионное заклинание.

Но когда я наконец заснул, мне снился не рев мотоцикла и не грохот барабанов. Мне снился тихий шелест страниц, запах старых книг и далекая, едва слышная мелодия рояля, доносящаяся из пустой комнаты на седьмом этаже. И в этой мелодии под строгими, темными аккордами угадывалась скрытая, страстная, багровая нота.

Ноктюрн. И я отчаянно хотел научиться его играть. Или хотя бы слушать, не сбиваясь с ритма.