← Назад к обзору

Дракон в корсете

Реквием по петарде

***

Гостиная Гриффиндора встретила нас ревущим, теплым, уютным хаосом. Кто-то врубил на полную катушечный магнитофон, и из него неслись залихватские гитарные риффы «Странных сестер». Первокурсники, сбившись в кучу у камина, пытались заставить сахарные перья летать, и те, вместо того чтобы парить, пикировали им прямо в волосы. Пахло жженым сахаром, пылью старых гобеленов и победой. Вся гостиная гудела, празднуя унижение Слизерина в лице Кассиуса Уоррингтона, и эхо этого гула отдавалось в моей пустой голове.

Я рухнул в свое любимое кресло у камина, чувствуя себя выжатым, будто после квиддичного матча, в котором не поймал ни одного мяча. Джеймс, наоборот, был наэлектризован. Он метался по комнате, как шаровая молния, жестикулируя и с горящими глазами пересказывая события в классе всем, кто готов был слушать.

– Вы бы это видели! – вещал он, вскакивая на подлокотник моего кресла. – Этот бык Уоррингтон, значит, такой: «Ступефай!». А она – раз! – и его же заклинание летит обратно! Прямо в Лунатика! Я думал, все, конец! А потом – два! – и оно просто… пшик! Исчезло! А потом она его… она его просто…

Джеймс запнулся, пытаясь подобрать слова, и в итоге просто издал восхищенный, почти поросячий визг.

– Она подняла его в воздух, как перышко! Понимаете? Как гребаное перышко на первом курсе! А потом – щелк! – и его палочка на полу. Боже, это было… это было искусство!

Питер, сидящий на ковре у его ног, восторженно кивал, его маленькие глазки блестели.

– Искусство! Точно, Сохатый! Он так смешно болтал ногами!

Я молчал. Я смотрел в огонь, но видел не пляшущие языки пламени, а вспышку серебряного щита, выставленного под идеальным, математически выверенным углом. Я видел ее спокойное, отстраненное лицо, на котором не дрогнул ни один мускул. Я видел ее запястье, совершившее едва заметное, но абсолютно смертоносное движение.

Искусство. Джеймс был прав. Но он видел лишь яркую, эффектную сторону этого искусства. Он видел фейерверк. А я, впервые в жизни, увидел механизм. Сложный, безупречный, холодный механизм, скрытый за этим фейерверком. И от этого осознания у меня сводило зубы.

– Надо это отметить! – не унимался Джеймс. – Питер, тащи сливочное пиво из наших запасов! Устроим вечеринку в честь нашей новой, неофициальной королевы Гриффиндора!

– Она из Когтеврана, – тихо вставил Римус.

Он сидел в стороне, в тени, и, в отличие от нас, не выглядел ни взбудораженным, ни опустошенным. Он выглядел… задумчивым. Он единственный из нас был на волосок от того, чтобы получить оглушающее заклятие в висок, но казался самым спокойным. На его бледном лице не было страха. Лишь глубокий, почти научный интерес.

– Да какая разница! – отмахнулся Джеймс. – После такого она почетный гриффиндорец! Бродяга, ты чего молчишь? Тебе не понравилось? Да ладно, признай, это было круче, чем когда мы превратили волосы Нюниуса в клубок змей!

Я медленно повернул к нему голову.

– Понравилось? – переспросил я, и мой голос прозвучал глухо и чуждо. – Джеймс, она не просто его победила. Она его… разобрала. На запчасти. Без инструкции и без единой лишней детали.

Джеймс непонимающе нахмурился.

– Ну да! Так это же и круто! Она показала этому слизеринскому увальню его место!

– Нет, ты не понял, – я покачал головой, пытаясь облечь в слова то, что мутным, тяжелым осадком лежало у меня на душе. – Дело не в Уоррингтоне. Он был просто… холстом. Она нарисовала на нем картину. Картину под названием «Вот что я думаю о вашей примитивной силе».

Римус поднял на меня глаза. В его умном, усталом взгляде я увидел понимание. Он тоже видел не фейерверк, а механизм.

– Он прав, Джеймс, – тихо сказал Лунатик, откладывая книгу, которую даже не пытался читать. – Это был не бой. Это была лекция.

– Лекция? – фыркнул Джеймс, принимая от подоспевшего Питера бутылку сливочного пива. – О чем? О том, как унижать людей с помощью детских заклинаний?

– О теории асимметричного ответа, – произнес Римус, и эта фраза, такая холодная, такая академическая, прозвучала в шумной гостиной оглушительно.

Я вздрогнул. Он подобрал точные слова. Слова, которых мне не хватало.

– А-сим-ме-трич-ного чего? – по слогам произнес Джеймс, делая большой глоток. – Лунатик, не начинай. Говори по-человечески.

Римус вздохнул и потер виски. Он выглядел старше своих лет, как всегда после полнолуния, но сейчас в его усталости была какая-то особая ясность.

– По-человечески? Хорошо. Уоррингтон использовал грубую силу. Прямой удар. Симметричный ответ на это – такой же силовой удар. Более мощное *Ступефай*. Или *Протего*, которое просто блокирует атаку. Это то, что сделал бы ты, Джеймс. Или ты, Сириус.

Он посмотрел на меня, и я невольно кивнул. Да, именно так я бы и поступил. Громко, эффектно, напролом.

– А она, – продолжил Римус, и его голос стал почти благоговейным, – она ответила асимметрично. Она не стала мериться с ним силой. Она использовала его же силу против него, но не так, как это делаем мы, просто отбрасывая заклятие. Она рассчитала угол. Она превратила его атаку в бильярдный удар.

В комнате стало тише. Даже Джеймс перестал ерзать и уставился на Римуса.

– А потом, – Римус сделал паузу, – она применила *Вингардиум Левиоса*. Не потому, что не знает заклятий посильнее. А потому, что это было самое унизительное, что можно было придумать. Она не признала в нем равного противника, достойного дуэльного заклятия. Она приравняла его к неодушевленному предмету. Это было не физическое, а интеллектуальное уничтожение.

Джеймс молчал, переваривая услышанное. На его лице проступило хмурое уважение. Он был неглуп, просто его мозг работал в другой, более прямолинейной плоскости.

– Ладно, – протянул он наконец. – Это… хитро. Очень хитро. Но тот рикошет… Лунатик, он же чуть не снес тебе голову! Это было опасно. Непродуманно.

И тут Римус сказал то, что окончательно выбило почву у меня из-под ног.

– Нет, – он покачал головой. – Это было самое продуманное во всей этой дуэли.

Он посмотрел на меня, потом на Джеймса.

– Вы не заметили. Вы были слишком поглощены зрелищем. Но я почувствовал. В тот момент, когда ее щит отразил луч, она уже поставила второй. Вокруг моей головы. Беззвучный, невербальный. Он появился за долю секунды до удара и поглотил его. Она не просто рикошетила. Она контролировала обе траектории одновременно. Она спасла меня.

В гостиной повисла тишина, нарушаемая лишь треском поленьев в камине и далекой музыкой.

Она спасла меня.

Эти три слова ударили меня под дых сильнее любого *Ступефая*. Я почувствовал укол чего-то горячего и злого в груди. Ревность. Тупая, иррациональная, всепоглощающая ревность. Не к Римусу. К ситуации.

Она спасла его. Не меня. Не Джеймса. Его. Самого тихого, самого умного, самого незаметного из нас. И она сделала это так, что никто, кроме него, этого даже не заметил. Это был их тайный диалог, разыгранный на глазах у всех. Она не просто продемонстрировала свое мастерство. Она послала ему сигнал. «Я вижу тебя. Я ценю тебя. Ты не просто один из этих шумных идиотов».

А я… я был одним из этих шумных идиотов. Я был тем, кто вскочил, готовый геройски броситься под заклятие. Мальчик с петардой, снова пытающийся устроить фейерверк, в то время как она уже обезвредила бомбу с помощью пинцета и часового механизма.

– Она… спасла тебя? – недоверчиво переспросил Джеймс. – Намеренно?

– У меня нет в этом никаких сомнений, – твердо ответил Римус. – Это было так же точно и расчетливо, как и все остальное.

Я откинулся в кресле и закрыл глаза. Реквием. Вот что это было. Реквием по моей самонадеянности. По моей вере в то, что я – самый крутой, самый непредсказуемый, самый дерзкий. Вся моя жизнь, весь мой бунт, все мои выходки вдруг показались мне… детским лепетом. Жалкой попыткой привлечь к себе внимание.

Я всю жизнь взрывал петарды. Громкие, вонючие, раздражающие. Я думал, что в этом и есть свобода – в праве шуметь, когда все остальные молчат. Я думал, что чем больше от меня шума, тем я значимее.

А она… она была тишиной. Но ее тишина была громче любого моего взрыва. Она не нуждалась в петардах. Она сама была оружием. Точным, бесшумным, лазерным. Она не реагировала. Она действовала. Она не бунтовала. Она устанавливала свои правила.

И я вдруг с ужасающей ясностью понял, почему она так бесит Джеймса и так восхищает Римуса. Джеймс видел в ней соперника, который играет не по правилам. А Римус увидел игрока, который играет на совершенно другом уровне, по правилам, которые нам даже не известны.

– Так что же теперь? – голос Джеймса вырвал меня из мрачных размышлений. Он смотрел на меня. – Что ты собираешься делать, Бродяга?

«Что я собираюсь делать?» Я и сам не знал. Мой старый план – «стать спокойным байкером» – оказался таким же наивным, как и все предыдущие. Я пытался скопировать внешнюю форму, не понимая сути. Я пытался надеть кожаную куртку, не имея мотоцикла.

– Я… не знаю, – честно признался я, и это было первое честное признание за весь вечер.

– Как это не знаешь? – возмутился Джеймс. – Она же… она крутая! Она уделала слизеринца! Она спасла Лунатика! Она практически одна из нас! Ты должен продолжать. Пригласи ее еще раз в Хогсмид. Подари ей что-нибудь! Закажи сову с фейерверком!

Я поморщился, как от зубной боли. Сова с фейерверком. Мальчик с петардой до мозга костей. Он все еще не понял.

– Джеймс, если я закажу сову с фейерверком, она, скорее всего, трансфигурирует эту сову в учебник по этикету и отправит мне обратно, – устало сказал я. – Ты что, до сих пор не понял? С ней нельзя играть в наши игры.

– Тогда играй в ее! – не сдавался он.

– А ты знаешь правила? – я посмотрел ему прямо в глаза. – Я – нет. Я даже не знаю, как называется эта игра.

И снова вмешался Римус.

– Называется она «шахматы», – тихо произнес он, глядя в огонь. – А мы всю жизнь играли в «чапаева».

Это было настолько точное сравнение, что я невольно усмехнулся. Да. Именно так. Мы сшибали шашки с доски, громко, весело и бездумно. А она просчитывала партию на десять ходов вперед.

– И что, нам теперь тоже учиться играть в шахматы? – проворчал Джеймс, явно недовольный таким поворотом. – Скука смертная.

– Тебе, может, и не надо, – сказал я, медленно поднимаясь с кресла. В голове начало что-то проясняться. Туман рассеивался, уступая место холодной, неприятной, но необходимой ясности. – А мне, кажется, придется.

Я отошел от камина и подошел к окну. За темным стеклом бушевал ветер. Где-то там, в башне Когтеврана, она сейчас, наверное, сидит и читает свою «Кармиллу». Или пишет эссе по Древним Рунам. Или просто смотрит на облака, решая в уме уравнения с тремя неизвестными. И она не думает обо мне. Не думает о дуэли. Для нее это был просто решенный этюд, перевернутая страница.

А для меня это стало всем.

Я вспомнил Нюниуса. Его напряженный, анализирующий взгляд в библиотеке. Его застывшее лицо сегодня в классе. Он тоже понял. Он тоже видел не бой, а лекцию. Он тоже говорит на этом языке. На языке асимметричных ответов и интеллектуального презрения. Они были похожи. Не характерами, нет. Боже упаси. Но типом мышления. Они оба были шахматистами.

И мысль о том, что Нюниус может найти с ней общий язык раньше, чем я, что он может втянуть ее в свои темные, грязные игры, предложив ей партию, от которой она не сможет отказаться… эта мысль была невыносимой. Это было уже не о ревности. Это было о… безопасности. О защите чего-то уникального и ценного от чего-то гнилого и разрушительного.

Я не мог больше взрывать петарды. Это было бесполезно. Это было глупо. Это было бы предательством по отношению к тому новому, смутному пониманию, которое только что зародилось во мне.

Я должен был научиться играть в шахматы.

– Бродяга, ты куда? – окликнул меня Джеймс.

Я обернулся. Я посмотрел на его простое, честное, встревоженное лицо. На Питера, который жевал шоколадную лягушку и непонимающе хлопал глазами. А потом мой взгляд остановился на Римусе. Он все еще сидел в своем кресле, но теперь смотрел на меня. Внимательно, выжидающе. Он уже все понял. Он ждал.

Я подошел к их уголку и остановился перед креслом Римуса. Джеймс и Питер замолчали, наблюдая за нами.

– Лунатик, – сказал я, и мой голос был непривычно тихим и серьезным. – Ты сказал, она тебя спасла.

– Да, – кивнул он, не отводя взгляда.

– И ты понял, как именно она это сделала.

– Да.

Я сделал глубокий вдох, прогоняя остатки своей дурацкой, мальчишеской гордости. Это было сложнее, чем выйти на дуэль с тремя противниками сразу.

– Научи меня, – сказал я.

Джеймс издал какой-то удивленный звук. Питер перестал жевать.

– Научить чему? – тихо спросил Римус, хотя уже знал ответ.

– Научи меня видеть то, что видишь ты. Научи меня этой… грамматике. Объясни мне правила. Расскажи мне про асимметричный ответ. Расскажи про все, что ты понял. Я хочу… – я запнулся, подбирая правильное слово. – Я хочу научиться говорить на ее языке.

Наступила долгая пауза. Римус смотрел на меня, и в его глазах я впервые за долгое время увидел не только усталость и понимание, но и что-то еще. Уважение. Он увидел не Бродягу, безбашенного аристократа, который решил поиграть в интеллектуала. Он увидел своего друга, который впервые в жизни признал, что чего-то не знает, и попросил о помощи.

– Хорошо, – наконец сказал он. – Садись. Разговор будет долгим.

Я сел на ковер рядом с его креслом, как когда-то в детстве, когда он объяснял мне сложные правила гоблинских шахмат. Джеймс, после минутного замешательства, тоже плюхнулся рядом, подперев подбородок руками. Даже он понял, что происходит что-то важное.

Музыка из магнитофона все еще гремела, студенты все еще смеялись, но вокруг нашего маленького круга у камина образовалась зона тишины.

Это был конец эпохи. Эпохи бездумного хаоса и громких взрывов.

Это был реквием по мальчику с петардой.

И, может быть, самое начало истории о спокойном байкере. Который пока еще не знал, как завести свой мотоцикл, но уже нашел того, кто может дать ему ключ зажигания.