← Назад к обзору

Дракон в корсете

Уроки каллиграфии

***

Неделя после дуэли превратилась в личный учебный лагерь. Гостиная Гриффиндора стала моей штаб-квартирой, а Римус Люпин – моим стратегом, моим сенсеем, моим личным переводчиком с языка Роксаны Эстерхази на человеческий. Мы часами сидели у камина, пока Джеймс и Питер гоняли по замку, испытывая очередное изобретение. Римус, с терпением, достойным святого, раскладывал для меня по полочкам то, что я видел, но не понимал.

– Пойми, Бродяга, ее сила не в мощности заклинаний, – говорил он, рисуя в воздухе схемы палочкой. – Ее сила в экономии. Она никогда не использует гаубицу там, где достаточно снайперской винтовки. Она не тратит лишней энергии. Каждый ее жест, каждое слово – это ход, направленный на достижение максимального эффекта при минимальных затратах.

Я слушал, впитывал, пытался перестроить свой мозг, привыкший работать по принципу «чем громче бабах, тем лучше». Я забросил планирование масштабных розыгрышей. Вместо этого я наблюдал. Я сидел в Большом зале и не просто смотрел на нее, а анализировал. Как она держит вилку. Как наклоняет голову, когда слушает Элару. Как одним коротким, точным замечанием ставит на место какого-нибудь напыщенного семикурсника, и тот даже не сразу понимает, что его только что интеллектуально уничтожили.

Я начал читать. Не только то, что задавали. Я заставил Римуса составить мне список. Философия, психология, даже маггловская классика. Я проглотил «Кармиллу» за одну ночь, и мир Роксаны стал для меня чуть понятнее. Я понял, что ее вампирская фаза – не просто поза, а глубокое погружение в эстетику, в атмосферу. Она не играла в вампира. Она *была* им, на уровне мироощущения.

Джеймс смотрел на меня с подозрением.

– Бродяга, ты заболел? – спросил он, когда застал меня в библиотеке с томиком какого-то маггловского автора по фамилии Ницше. – Ты выглядишь так, будто пытаешься сдать СОВ по занудству.

– Я расширяю кругозор, Сохатый, – отвечал я, не отрываясь от страницы, на которой было написано что-то про «сверхчеловека». – Учусь играть в шахматы.

– По-моему, ты просто пытаешься стать таким же скучным, как она, – проворчал он, но в его голосе уже не было прежней враждебности. Было замешательство. Он видел, что я меняюсь, и не понимал, почему.

Я и сам не до конца понимал. Это было уже не ради нее. Не ради того, чтобы ее завоевать. Это стало… личным вызовом. Я увидел вершину, и мне отчаянно захотелось понять, какой вид открывается с нее. Мой бунт против семьи, против всего мира Блэков, всегда был громким, инстинктивным, как крик боли. А ее бунт был тихим, осознанным, как философский трактат. И я понял, что ее способ – сильнее.

И вот, спустя почти две недели моего добровольного затворничества в мире книг и теорий, я решил, что готов. Готов не к атаке, не к новому ходу. Готов к разговору. Спокойному, взвешенному. Я должен был проверить, усвоил ли я хоть что-то из уроков Римуса.

Случай представился сам собой. Я снова сидел в библиотеке, в своем новом «офисе» за столом у окна, и делал вид, что готовлюсь к зельеварению. На самом деле я ждал. Я знал, что она приходит сюда примерно в это время. И она пришла.

Она двигалась между стеллажами бесшумно, как тень. Сегодня она была одна. Она подошла к полкам с Историей Магии, взяла какой-то тяжелый фолиант и направилась к свободному столу недалеко от меня. Она была так поглощена своими мыслями, что не заметила стопку книг, неаккуратно оставленную кем-то на полу. Она зацепилась за нее краем мантии.

Книги с сухим шорохом посыпались на пол. Одна из них, маленькая, в потрепанном кожаном переплете, отлетела прямо к моим ногам.

Роксана тихо выругалась себе под нос, на румынском, кажется. Наклонилась, чтобы собрать рассыпавшееся знание.

Это был мой шанс. Момент, который нельзя было упустить. Старый Сириус вскочил бы, сгреб книги в охапку и, ухмыляясь, протянул бы их ей со словами: «Падаете к моим ногам, миледи?». И получил бы в ответ ледяной взгляд или язвительное замечание, которое заставило бы меня чувствовать себя идиотом.

Новый Сириус действовал иначе.

Я медленно, не делая резких движений, наклонился и поднял ту самую книгу, что лежала у моих ног. Я не спешил ее отдавать. Я посмотрел на обложку. «Этюды о человеческой природе» Дэвида Юма. Маггловский философ. Я читал о нем в одной из книг, что дал мне Римус.

Я поднялся и подошел к ней. Она как раз выпрямилась, держа в руках стопку тяжелых фолиантов. Она подняла на меня глаза, и в них промелькнуло знакомое выражение легкой досады от того, что ее уединение нарушено.

Я не улыбался. Я не пытался флиртовать. Я просто протянул ей книгу.

– Юм, – сказал я тихо, стараясь, чтобы мой голос звучал ровно и спокойно. – Скептицизм как высшая форма интеллектуальной честности. Смелый выбор для мира, построенного на абсолютной вере в невидимое.

Я сам от себя был в шоке. Фраза прозвучала так, будто ее произнес Римус, а не я. Но я сказал это. Я сделал свой ход. Не пешкой. Попробовал сыграть конем.

Роксана замерла. Она посмотрела на книгу в моей руке, потом на меня. Ее прозрачно-голубые глаза чуть сузились. Она изучала меня, как энтомолог изучает редкое насекомое, которое вдруг начало цитировать Шекспира. Она взяла книгу, ее пальцы на мгновение коснулись моих. Холодные, как всегда.

Она не сказала «спасибо». Она молча положила тонкий томик поверх остальных книг, а потом оперлась бедром о край стола, скрестив руки на груди. Она смотрела на меня долго, несколько секунд, которые показались мне вечностью. Я чувствовал себя как на экзамене у Дамблдора.

Наконец, уголок ее губ чуть дрогнул и пополз вверх в знакомой, ироничной усмешке. Она приподняла одну свою идеальную бровь.

– Блэк, ты еще сам не запутался в своем поведении? – ее голос был тихим, бархатным, но в нем звенела сталь. – Как лакмусовая бумажка, цвет меняешь. То ты шумный хулиган с петардами, то галантный кавалер с бременскими музыкантами, то задумчивый философ-экзистенциалист. Какую роль мне ждать завтра? Может, трагического героя байронического толка? Смею заметить, с твоей внешностью это будет особенно банально.

Это был удар. Точный, холодный, прямо в солнечное сплетение. Она не просто отбила мой ход. Она высмеяла всю мою стратегию, всю мою двухнедельную подготовку. Она видела меня насквозь.

Старый Сириус вспылил бы. Огрызнулся. Превратил бы все в шутку. Но я дышал. Урок Римуса номер один: «Не реагируй. Анализируй. Что она на самом деле сказала?».

Она сказала, что видит мои попытки. Что они для нее очевидны и немного смешны. Но она не прогнала меня. Она задала вопрос. Она продолжила диалог.

Я заставил себя не отводить взгляд.

– Возможно, я просто ищу цвет, который мне подходит, – ответил я так же спокойно, как мог. – Не все рождаются с готовой палитрой. Некоторым приходится смешивать краски.

Это было неплохо. Не гениально, но достойно. Я парировал ее метафору своей.

Она хмыкнула. Легкий, почти беззвучный смешок. Она не была впечатлена, но, кажется, признала мое право на ответ.

– Я ценю твое стремление меняться, Блэк, – сказала она, и ее тон стал чуть серьезнее, почти поучительным. – Но обычно меняются на фундаментальных уровнях. Перестают смотреть на мир в черно-белых тонах. Начинают задавать вопросы не другим, а себе. Все, что я пытаюсь тебе сказать, – она сделала небольшую паузу, подбирая слова, – это что самодостаточности хватает для обретения гармонии с самим собой. Для этого не нужно что-то доказывать мне. Для этого достаточно просто трезво мыслить.

Самодостаточность. Гармония. Трезво мыслить. Она говорила со мной, как с первокурсником на уроке философии. И самое унизительное было то, что я и чувствовал себя первокурсником. Я потратил столько сил, чтобы понять ее, а она одной фразой объяснила, что я все делал не так. Я пытался измениться для нее, чтобы соответствовать ей. А нужно было меняться для себя.

Я почувствовал, что теряю нить разговора. Мой интеллектуальный фасад трещал по швам. И я сделал то, что всегда делал в безвыходной ситуации, – сменил тему, перейдя в атаку на поле, где я чувствовал себя увереннее.

– Трезво мыслить? – я чуть наклонился к ней. – Хорошо. Давай мыслить трезво. Ты знаешь, что Ню… что Снейп проявляет к тебе нездоровый интерес?

Я ожидал, что это ее встревожит. Что она, может быть, даже будет благодарна за предупреждение. Это был мой козырь. Я все еще мог быть защитником.

Но Роксана лишь устало вздохнула, будто я завел старую, надоевшую пластинку.

– О, Мерлин, только не снова, – она потерла переносицу. – Блэк, твое навязчивое желание защитить меня от Снейпа начинает утомлять больше, чем сам Снейп.

– Он интересуется Темной магией! – настойчиво повторил я, понизив голос до шепота. – Очень Темной. Я видел книги, которые он читает. Я знаю, с кем он общается. Мальсибер, Эйвери… это не просто плохие парни, это будущие Пожиратели Смерти. А он их мозговой центр. Ты не должна…

– Изучать не значит применять, – прервала она меня холодно.

Я замолчал. Эта фраза, такая простая и очевидная, выбила у меня почву из-под ног.

– Знание оно и дорого тем, что ты знаешь механику, – продолжила она, глядя мне прямо в глаза, и в ее взгляде не было страха, лишь холодная, кристальная логика. – Ты понимаешь, что использовать, а что нет. Ты знаешь, как работает яд, не для того, чтобы кого-то отравить, а для того, чтобы создать противоядие. Или чтобы просто оценить изящество его формулы. Я не одобряю его выбор компании, если тебе так интересно. Но запрещать кому-то читать книги – это варварство, Блэк. Это то, чем занимаются люди, которые боятся чужих мыслей. Это то, чем занимаются твои родители.

Последняя фраза была ударом ниже пояса. Точным, выверенным, безжалостным. Она снова провела параллель между мной и тем, от чего я бежал всю свою жизнь.

– Я не… – начал я, но голос сел.

– Я вообще не понимаю твоих реакций, – она покачала головой, и в ее голосе впервые проскользнула нотка искреннего недоумения. – Учитывая, что Снейп ко мне даже подойти боится.

– Боится? – я неверяще усмехнулся. – Ты видела, как он на тебя смотрит? Как хищник на добычу!

– Нет, – отрезала она. – Как энтомолог на бабочку, которую он не может классифицировать. Это не взгляд хищника, это взгляд исследователя. И в нем больше страха, чем агрессии. Вы его шесть лет шугали, Блэк. Вы всей своей гриффиндорской оравой травили одного, не самого физически сильного парня. Вы думаете, это прошло бесследно?

Она говорила это без злости, без осуждения. Она просто констатировала факт. И от этой спокойной констатации мне стало хуже, чем от любой гневной тирады. В ее словах был мягкий, но отчетливый упрек.

– Он навряд ли подойдет ко мне, – закончила она, кривя губы в горькой усмешке. – А если и подойдет, то это будет такой сгусток неуверенного поведения, подавленной агрессии и отчаянной попытки выглядеть умнее, чем он есть, что мне станет неловко заранее за нас обоих. Я скорее пожалею его, чем испугаюсь. А ты предлагаешь мне бояться… чего? Неловкой паузы?

Я молчал. У меня не было ответа. Она снова разобрала ситуацию на атомы и показала мне ее с той стороны, с которой я никогда не смотрел. Мы шесть лет видели в Нюниусе врага. Коварного, злобного, слизеринского ублюдка. Мы отвечали на его существование шумом, силой, унижениями. Мы никогда не думали о том, что он чувствует. Не потому, что нам было его жаль. А потому, что это было неважно. Он был врагом. Картонной мишенью.

А она… она увидела в нем человека. Несчастного, закомплексованного, неуверенного в себе подростка, который прячет свою боль за высокомерием и Темными искусствами. Она не оправдывала его. Она его *понимала*. И это понимание было страшнее любого заклятия.

Я понял, что проиграл. Не спор. Я проиграл по всем фронтам. Все мои попытки, все мои новые знания, вся моя стратегия – все это рассыпалось в прах перед ее простой, безжалостной ясностью. Я пытался играть в шахматы, не зная базовых правил. Я пытался писать каллиграфическим почерком, не умея держать перо.

– Я… – я снова попытался что-то сказать, но не нашел слов.

Роксана смотрела на меня, и в ее взгляде не было триумфа. Была все та же легкая, вселенская усталость. Будто она в сотый раз объясняла очевидные вещи глупому ребенку и наконец поняла, что это бесполезно.

Она оттолкнулась от стола.

– Мне нужно заниматься, Блэк, – сказала она, и это было вежливым, но недвусмысленным окончанием разговора.

Она взяла свою стопку книг и пошла к своему столу. Но, сделав пару шагов, остановилась и обернулась.

– Блэк, – тихо сказала она.

Я поднял на нее глаза.

– Перестань пытаться быть кем-то другим. Это не работает. Ты плохой актер. Твоя сила – в твоей стихийности, в твоей искренности. Даже когда ты ведешь себя как полный идиот, ты делаешь это искренне. Не теряй это. Просто попробуй направить эту стихию не вовне, а внутрь. Начни с себя. Это всегда самый сложный ход.

И с этими словами она отвернулась и ушла, оставив меня одного посреди пустой библиотеки, посреди руин моей новой, такой тщательно выстроенной личности.

Я стоял еще несколько минут, глядя ей в спину. Она села за стол, открыла книгу и полностью погрузилась в нее, будто нашего разговора и не было. Для нее он был закончен. Для меня – только начинался.

«Перестань пытаться быть кем-то другим».

«Твоя сила – в твоей стихийности».

«Начни с себя».

Она не просто победила меня в споре. Она дала мне домашнее задание. Самое сложное из всех, что я когда-либо получал. Она сказала мне перестать копировать ее и найти себя. Найти настоящего Сириуса Блэка, который скрывается за масками бунтаря, героя-любовника и новоиспеченного интеллектуала.

Я медленно побрел обратно к своему столу. Мой учебник по зельеварению лежал открытым. На полях я вчера выводил схемы дуэльных заклинатий, пытаясь подражать ее стилю. Сейчас они казались мне жалкими каракулями. Детскими рисунками.

Я взял перо, обмакнул его в чернила и медленно, неуверенно, как первоклассник, вывел под схемами одно слово.

«Кто я?»

Перо дрожало в моей руке. Чернила легли на пергамент криво, с кляксой на конце. Это был не каллиграфический шедевр. Это был честный, уродливый вопрос.

И у меня не было на него ответа.

Уроки каллиграфии оказались куда сложнее, чем я думал. И, кажется, мне только что выдали мой первый, настоящий прописной лист. И он был пуст.