Дух волчицы
В свете софитов и северных звезд
Гул тридцатитысячной «Йокогама Арены» просачивался сквозь железобетонные перекрытия подземного уровня глухой, вибрирующей дрожью. Он отдавал в подошвах тяжелых боевых сапог, отзывался в зубах и заставлял лампы в длинном коридоре технической зоны едва заметно звенеть на высоких частотах.
В гримерной комнате сектора «А», отведенной для высшего эшелона приглашенных гостей, пахло лаком для волос, дорогим одеколоном, озоном и сухим льдом.
– Не дергайся, Хати, иначе я промахнусь и приколю эту платиновую булавку прямо к твоей сонной артерии, – мурлыкнула Йокико, ловко орудуя шелковой лентой вокруг высокого воротника приемной дочери.
Приемная мать выглядела так, словно сама собиралась сойти на подиум Недели высокой моды в Милане: темно-изумрудное вечернее платье с открытыми плечами, сложная прическа, закрепленная нефритовыми шпильками в виде лисьих хвостов, и безупречный макияж, подчеркивавший ее янтарные глаза. В движениях ее тонких пальцев не было суеты, но Хитоми, обладавшая обостренным звериным чутьем, безошибочно улавливала слабый запах жженого сахара — скрытую нервозность материнского пламени.
– Мама, это просто официальный костюм высшего класса, а не боевой доспех эпохи Сэнгоку, – мягко заметила Хитоми, послушно замерев перед ростовым зеркалом.
Отражение, смотревшее на нее из полированного стекла в золоченой раме, казалось почти незнакомым.
Дизайнеры Комиссии общественной безопасности превзошли сами себя, создавая парадный образ «Снежной бури» для церемонии Японского Геройского Билборда. Никакой избыточной брони или грубых кевларовых накладок, в которых она штурмовала бункеры Нагано. Глубокий, матовый полярно-синий колет из наноструктурированного композита сидел как вторая кожа, подчеркивая каждый изгиб натренированного тела. На плечах и предплечьях тускло мерцали тончайшие серебряные пластины с микрорельефом морозных узоров — накопители тепловой энтропии. Воротник-стойка из белоснежного короткого меха обрамлял шею, а серебристые пряди в ее коротких белых волосах были уложены назад, открывая точеные скулы и две тонкие серебряные полосы под янтарными глазами.
Белоснежные волчьи ушки на макушке были насторожены, кончики их нервно подрагивали, ловя далекие раскаты басов из главного зала. А пушистый белый хвост с переливающимися серебряными нитями мерно, дисциплинированно покачивался у самого пола.
– Не просто костюм, – в комнату бесшумно вошел Асахи.
Глава клана был в строгом черном смокинге с традиционным шелковым поясом клановых цветов. Его огненно-рыжие волосы были гладко зачесаны, а взгляд оставался невозмутимым, как вершина спящего вулкана. Он подошел к Хитоми, положил широкую, пышущую теплом ладонь ей на плечо и заглянул в зеркало поверх ее головы:
– Сегодня вся страна перестанет видеть в тебе «призрак из закрытого агентства». Комиссия сорвет завесу тайны. Для миллионов людей ты станешь символом того, что даже абсолютный холод может быть щитом, а не разрушением.
– А если они увидят лишь то, что лежит на поверхности? – тихо спросила Хитоми. Ее пальцы, затянутые в тонкие белые шелковые перчатки, едва заметно сжались. – Девочку, которая потеряла родителей и четырнадцать лет пряталась в горах?
– Пусть только попробуют, – послышался от дверей насмешливый, дерзкий голос.
Такехиро и Акихико стояли в проеме, прислонившись к косякам с двух сторон. Оба брата были одеты в темно-бордовые форменные костюмы агентства «Кицунэ». Такехиро вертел в руках бейдж координатора зоны безопасности, вокруг его пальцев лениво перескакивали алые искры, а Акихико ослепительно улыбался во все тридцать два зуба, расправляя свои рыжие лисьи уши:
– Если какой-нибудь репортер посмеет задать сопливый вопрос про сиротство или детский сад, я лично направлю струю сценического пиротехнического дыма ему прямо в объектив. А Таке устроит короткое замыкание в его звукозаписывающем пульте.
– Мы на государственной службе, Аки, веди себя прилично хотя бы первые тридцать минут, – вздохнул старший брат, но в его желтых глазах вспыхнуло то же веселое, хищное пламя. Он подошел к Хитоми и легонько щелкнул ее по кончику волчьего уха: – Ты готова, волчица? На трибунах яблоку негде упасть. Билеты на черный рынок улетали по цене поддержанного спорткара.
– Готова, – Хитоми сделала глубокий, размеренный вдох.
Воздух внутри нее словно остыл, кристаллизовался, выстроив вокруг сердца привычную алмазную защиту. Она знала этот ритм. Это был ритм выдержки. Ритм выживания.
Дверь в коридор распахнулась, и на пороге появилась миниатюрная девушка-ассистент с рацией на поясе и планшетом в дрожащих руках:
– Госпожа Снежная буря! Клан Моримото! Десятиминутная готовность до открытия официальной части! Прошу пройти в общую зеленую комнату для первой десятки и специальных гостей!
– Идем, – кивнул Асахи, убирая руку с плеча дочери. Он бросил на нее последний, бесконечно гордый взгляд: – Покажи им наш север, Хати.
***
Общая зеленая комната для топ-героев напоминала холл роскошного пентхауса: панорамное остекление с видом на закрытый партер арены, мягкие кожаные диваны, бесшумные официанты с безалкогольными коктейлями и плотная, почти осязаемая концентрация сверхчеловеческой силы на один квадратный метр.
Когда Хитоми переступила порог, разговоры в холле на мгновение стихли.
Здесь уже находились те, чьи имена гремели по всей планете.
Изуку Мидория — Герой Номер Один, символ мира нового поколения — стоял возле низкого столика, оживленно обсуждая что-то с Теньей Иидой. На нем был парадный изумрудный мундир с золотыми эполетами, но на лице сияла всё та же открытая, веснушчатая улыбка. Увидев Хитоми, Деку просиял еще ярче и приветливо махнул рукой в белой перчатке:
– Хитоми-сан! Добрый вечер! Вы выглядите потрясающе!
– Благодарю, Мидория-сан, – Хитоми вежливо поклонилась, подходя ближе. Ее шаги по густому ковру были неслышными, грациозными. – Рада видеть вас в добром здравии. Слышала, ваш вчерашний рейд в Осаке завершился без единого разрушения муниципальной собственности.
– О, это заслуга спасательного протокола Урараки! – смущенно потер затылок Изуку, но его взгляд тут же стал теплым, глубоким, полным немого понимания. Он смотрел на нее не как на грозного напарника по зачистке Нагано, а как на ту самую девочку из далекого Мусутафу, которая сумела дойти до этой вершины сквозь непроглядную тьму. – Я... я так счастлив видеть тебя здесь. Сегодня твой вечер. По-настоящему.
Рядом тихо подошел Шото Тодороки. В безупречном белом костюме с асимметричным алым кантом Герой Номер Два выглядел словно принц древней династии. Его разномастные глаза внимательно скользнули по серебряным накопителям на ее плечах:
– Концентрация холода идеальна, Моримото. Ты снизила внешнее излучение до абсолютного штиля. Это требует колоссального мышечного контроля при такой влажности воздуха.
– Спасибо, Тодороки-сан. Ваши расчеты по термодинамике базальта, которые вы передали через комиссара, очень помогли мне в штольне, – искренне ответила она.
– Эй, хватит распускать слюни над новичком, статисты!
Голос, прозвучавший от дальнего конца зала, заставил тонкие стеклянные бокалы на подносе официанта мелко звякнуть.
Кацуки Бакуго сидел на широком кожаном диване, закинув ноги в тяжелых, начищенных до зеркального блеска армейских берцах прямо на лакированный журнальный столик.
Он выглядел вызывающе, дико и ослепительно одновременно. Его парадный геройский мундир темно-оранжевого и угольно-черного цветов был наглухо застегнут лишь до середины груди, открывая мощную шею с полосой старого шрама. Воротник-стойка с металлическими заклепками дерзко топорщился, массивные наручи-накопители были заменены на элегантные титановые перчатки с гравировкой его геройского знака, а пепельные волосы торчали во все стороны, словно наэлектризованные перед грозой.
В руках он лениво крутил железную банку с горьким тоником.
Его рубиновые глаза впились в Хитоми в ту же секунду, как она вошла. Взгляд Бакуго скользнул по ее шелковому колету, задержался на белоснежных волчьих ушках, отметил идеальную осанку и серебряные линии под глазами.
Мышцы на его скулах едва заметно дернулись. Он медленно опустил ноги со стола, с грохотом впечатав подошвы в пол, и поднялся во весь свой немалый рост.
– Ну и вырядилась, полярная псина, – прохрипел он, подходя ближе тяжелой, хищной походкой. От него, как и всегда, разило сухим жаром, порохом и той первобытной опасностью, которая заставляла случайных людей в радиусе пяти метров инстинктивно втягивать головы в плечи. – Словно тебя в ювелирный магазин уронили. Ты на войну пришла или на конкурс собачьих хвостов?
Изуку нервно кашлянул:
– Каччан, перестань, это официальный регламент Комиссии...
– Заткнись, Деку, я с ней разговариваю! – рявкнул Кацуки, не сводя глаз с Хитоми.
Хитоми не отступила ни на миллиметр. Она стояла прямо перед ним, чувствуя кожей волны исходящего от него тепла. Ее янтарный взгляд встретил его ярость с той же кристальной, нерушимой безмятежностью, к которой Бакуго уже успел привыкнуть.
Ее белый пушистый хвост с серебряными прядями плавно шевельнулся, коснувшись носка его начищенного ботинка.
– Вы тоже выглядите вполне презентабельно, Бакуго-сан, – ровно произнесла она, чуть склонив голову набок. – Если не считать того, что галстук Комиссии вы, судя по всему, сожгли еще в раздевалке.
Уголок рта Бакуго дернулся вверх в опасном, знакомом оскале.
– Эта удавка душит сильнее, чем лавовый хлыст того куска дерьма из Нагано. Я не собираюсь вешать себе на шею тряпки ради кучки жирных спонсоров.
Он подошел еще на шаг ближе. Теперь между их лицами оставалось меньше тридцати сантиметров. В свете хрустальных люстр арены ее белая шерсть на ушках казалась серебряной, а его рубиновые глаза полыхали раскаленным железом.
– Помнишь, что я сказал тебе в саду? – тихо, сквозь зубы бросил он так, чтобы слышала только она.
– Никаких поклонов. Никакой жалости. Стоять как хищник, – без запинки повторила Хитоми.
– Вот именно, – Кацуки сжал пальцы в перчатках, и на костяшках с сухим щелчком вспыхнула крошечная, невидимая для окружающих искра. – Твоя семья может сюсюкать с тобой сколько влезет. Но когда загорится свет... ты стоишь рядом со мной. И горе той твари, которая посмеет усомниться в твоем праве на эту сцену.
В этот момент динамики под потолком ожили, и поставленный, торжественный голос главного конферансье сотряс пространство:
*«Внимание участникам церемонии! Десять секунд до начала прямого эфира! Прошу героев первой двадцатки занять исходные позиции на платформе подъемника!»*
***
– ДАМЫ И ГОСПОДА! ГЕРОИ И ГРАЖДАНЕ! ПРИВЕТСТВУЕМ ОСЕННИЙ ВЫПУСК ЯПОНСКОГО ГЕРОЙСКОГО БИЛБОРДА!
Арена взорвалась.
Этот звук невозможно было сравнить ни с чем: рев тридцати тысяч глоток, усиленный акустическими установками, сливался со свистом петард, грохотом сотен барабанов и вспышками лазерных проекторов, рассекавших полумрак циклопического купола. Над центральной ареной парили гигантские голографические экраны размером с пятиэтажный дом, транслируя происходящее на всю страну, от Хоккайдо до Окинавы.
Платформа подъемника дрогнула и с мощным гулом гидравлики пошла вверх.
Хитоми стояла во втором ряду шеренги. Вокруг нее поднимались титаны геройского мира: Бест Джинсист, Мирко с ее яростным оскалом и боевыми протезами, вечно спокойный Камиу Дерево, пламенный Шото и Изуку Мидория, озаренный светом десятков прожекторов.
А прямо по правую руку от нее стоял Бакуго.
Он не смотрел на толпу. Его подбородок был задран, руки скрещены на груди, а алые глаза буравили темноту верхних ярусов с таким видом, словно он лично бросал вызов небесам. Но его плечо — широкое, обтянутое прочной тканью мундира — находилось в каких-то двух сантиметрах от ее плеча.
Она физически ощущала этот барьер. Сухое, надежное, яростное тепло, отсекавшее рев толпы и фотовспышки журналистов.
– Мы начинаем оглашение результатов текущего расчетного периода! – гремел голос ведущего, пока по гигантским экранам бежали золотые и платиновые цифры статистики: раскрываемость, спасенные жизни, общественный индекс доверия. – Прошедшие полгода стали испытанием для всей структуры безопасности. Террористические ячейки, распространение модификатора „Энтропия-9“, кризис на транспорте... Но наши защитники снова доказали: мир стоит на несокрушимом фундаменте!
Графика на экранах закружилась, выстраивая обратный отсчет.
– Двадцатое место... Девятнадцатое... Пятнадцатое...
Каждое объявление сопровождалось шквалом аплодисментов. Герои выходили вперед, махали руками, произносили дежурные слова благодарности.
– А теперь — главный прорыв сезона! – голос диктора налился драматизмом, музыкальное сопровождение сменилось на тревожные, нарастающие виолончельные аккорды. – Впервые в истории официального рейтинга оперативник закрытого регионального агентства совершает прямой дебют не просто в двадцатке... а в золотом пантеоне национальных лидеров!
На экранах вспыхнули кадры оперативной хроники.
Сначала — станция Синагава. Замерзший насмерть эшелон с химическим оружием, цистерны, скованные монолитным белым инеем, и хрупкая фигура с белыми волчьими ушами, стоящая посреди ледяного пара.
Затем — гора Дзёнен. Снежный буран. Кадры с вертолета: колоссальное озеро кипящей базальтовой лавы, которое за секунды превращается в мертвое, безопасное плато под поступью гигантской белой волчицы.
Зал ахнул. Даже те зрители, кто читал газетные сводки, не представляли масштаба этой термодинамической мощи, пока не увидели панорамную съемку со спутников.
– Предотвращение двух терактов высшей категории опасности! Нулевые потери среди гражданского населения! Стопроцентный коэффициент изоляции термических угроз! Снежная буря... МОРИМОТО ХИТОМИ! ДЕВЯТАЯ СТРОЧКА НАЦИОНАЛЬНОГО РЕЙТИНГА!
Луч прожектора — ослепительно белый, холодный, похожий на луч маяка в полярную ночь — ударил точно в Хитоми.
Тридцать тысяч человек на трибунах взревели в едином порыве. На гигантских табло вспыхнул ее портрет: янтарные глаза, серебряные полосы на скулах, гордая линия подбородка и надпись: *«Rank 9: Snowstorm»*.
В VIP-ложе у самого края арены Хошико вскочила на сиденье, размахивая оранжевым шарфом и крича во всю глотку, пока Акихико пытался удержать ее за талию, а Такехиро и Асахи аплодировали стоя, сдержанно, но с глазами, в которых стояли слезы.
Хитоми сделала шаг вперед.
Ее сапоги бесшумно ступили на зеркальное покрытие авансцены. Свет софитов жег глаза, тысячи камер целились в ее лицо, готовые запечатлеть любую эмоцию, любую слабость.
Четырнадцать лет назад она была никем. Маленьким, испуганным комком плоти в синем грязном платьице, прятавшимся под деревянным грибком от насмешек и криков. Девочкой, у которой не было даже причуды, чтобы защитить память о погибших родителях.
Но сейчас...
Она расправила плечи. Ее белоснежные волчьи ушки гордо выпрямились, пушистый белый хвост с серебряными прядями плавно замер вдоль бедра. Она подняла взгляд к самым верхним ярусам трибун — туда, где бушевало море огней и человеческих лиц.
Ее лицо было спокойным. Ни тени страха. Ни капли растерянности.
Она подошла к центральному микрофону, подняла затянутую в белую перчатку руку, и арена... арена начала затихать. Это было поразительное зрелище: тридцатитысячная толпа смолкла под взглядом этих золотых хищных глаз, подчиняясь не давлению страха, а благоговейному покою абсолютного нуля.
– Добрый вечер, Япония, – ее голос, усиленный сотнями колонок, прозвучал низко, бархатно, разносясь под куполом хрустальным эхом. – Многие из вас услышали мое имя лишь несколько недель назад. Для многих я кажусь призраком, возникшим из метели Нагано. Но я стою здесь не для того, чтобы принимать овации.
Она опустила руку, сцепив пальцы перед собой:
– В детстве я верила, что холод — это пустота. Что отсутствие тепла означает смерть, слабость и одиночество. Мне казалось, что мир принадлежит лишь тем, кто способен сжигать всё на своем пути.
Краем глаза она уловила, как на соседней позиции Бакуго едва заметно напрягся, его челюсть сжалась.
– Но я научилась другому, – продолжила Хитоми, и в ее янтарных глазах вспыхнул тот самый внутренний, неугасимый свет. – Моя семья... клан Моримото... научил меня, что холод может быть высшей формой защиты. Он может остановить цепную реакцию яда. Он может остудить бушующую лаву. Он может дать передышку тем, кто выгорел дотла, защищая других. Я принимаю девятое место не как награду. Я принимаю его как присягу. Пока бьется мое сердце — ни один пожар не коснется невинных. Я буду вашей стеной.
Она замолчала и отвесила безупречный, грациозный поклон — не просительный, а церемониальный поклон равного среди равных.
Арена взорвалась с новой, удесятеренной силой. Люди скандировали ее геройское имя: «СНЕЖНАЯ БУРЯ! СНЕЖНАЯ БУРЯ!», заглушая фанфары.
Хитоми плавно вернулась в строй. Когда она встала на свое место, Бакуго, не поворачивая головы, едва слышно прорычал уголком рта:
– Пафосно, волчица. Но для первого раза сойдет. Держалась как надо.
– Я училась у лучших, Бакуго-сан, – так же тихо отозвалась она, не сводя взгляда с табло.
– Заткнись, сейчас начнется главное.
Отсчет продолжился.
– Номер шесть... Номер пять...
Напряжение в воздухе нарастало, электризуясь от взглядов миллионов зрителей.
– И тройка лидеров! – взревел конферансье, срывая голос. – Третье место... человек, чья ярость спасает жизни быстрее, чем наступает катастрофа! Герой, чье имя заставляет содрогаться преступный мир Азии! ДИНАМИЧНЫЙ ВЗРЫВНОЙ БАГ-БОГ... БАКУГО КАЦУКИ!
Взрыв оваций был оглушительным, но лицо Кацуки оставалось каменным.
Третье место. Он удержал позицию, опередив Бест Джинсиста, но всё еще уступал Шото и Деку. Для любого другого героя бронза в национальном рейтинге в двадцать четыре года была бы пределом мечтаний, венцом карьеры.
Для Бакуго Кацуки это было пощечиной.
Он шагнул вперед тяжелой, уверенной поступью завоевателя. Никаких поклонов. Никаких улыбок. Он подошел к микрофону, уперся обеими руками в край трибуны и окинул зал яростным, испепеляющим взглядом алых глаз.
– Эй, вы, на трибунах! – рявкнул он прямо в мембрану микрофона, заставив звукорежиссеров в панике крутить тумблеры громкости. – Радуетесь, да?! Думаете, я выйду сюда и буду благодарить вас за гребаные голоса в анкетах?!
Зал замер, затаив дыхание. Это был Бакуго. Тот самый неистовый, не знающий авторитетов взрывной бог, которого они либо ненавидели, либо обожали до безумия.
– Третье место — это просто напоминание о том, сколько работы мне еще предстоит! – он вскинул затянутый в титан кулак, и над ареной с сухим треском лопнула демонстративная, яркая искра. – Половинчатый! Деку! Не расслабляйтесь на своих насестах! Я заберу эту вершину! Не через жалость, не через красивые речи перед камерами, а через абсолютную победу! И если кто-то из злодеев думает, что третье место делает меня мягче... приходите и попробуйте на вкус мой нитроглицерин! Я разорву вас на куски!
Он резко оттолкнулся от стойки и развернулся, не дожидаясь окончания эфирного слота.
Толпа взревела в экстазе. Это было именно то, чего они ждали от Героя Номер Три: чистая, незамутненная агрессия, стоящая на страже закона.
Когда он вернулся в шеренгу, его плечо снова оказалось рядом с плечом Хитоми. Он тяжело, прерывисто дышал, ладони под перчатками тлели скрытым жаром, а в глазах метались бешеные рубиновые всполохи.
Хитоми не повернула головы. Но ее тонкая перчатка плавно скользнула вниз, и кончики ее пальцев — прохладные, умиротворяющие, несущие тишину — едва заметно коснулись его тыльной стороны ладони.
Буквально на долю секунды.
Лишь легкое прикосновение инея к раскаленной стали.
Дыхание Бакуго на мгновение перехватило. Жар под его кожей отступил, растворившись в этом мимолетном, тайном контакте. Он не отдернул руку. Лишь сжал кулак крепче, запечатав ее холод внутри своей ладони.
Церемония завершилась выходом Шото на второе место и триумфом Изуку Мидории, подтвердившего статус Номер Один. Зал утонул в золотом конфетти, залпах сценического салюта и реве финального гимна.
Но для двоих на этой платформе внешний мир уже перестал существовать.
***
Полночь на крыше южного терминала «Йокогама Арены» была наполнена соленым дыханием Токийского залива и редкими огнями засыпающего порта.
Официальный банкет внизу был в самом разгаре: звенели бокалы с шампанским, политики жали руки агентам, а семья Моримото в полном составе держала оборону против толпы продюсеров и журналистов, желавших заполучить эксклюзив со Снежной бурей.
Хитоми ускользнула через пожарный выход сорок минут назад.
Она стояла у самого края вертолетной площадки на высоте тридцатого этажа. Холодный морской ветер трепал ее короткие белые волосы, волчьи ушки жадно ловили гул далеких портовых кранов и плеск волн о бетонные молы. Она сняла парадный колет, оставшись в простой шелковой рубашке без рукавов и темных брюках. Ее обнаженные плечи и руки, покрытые тонкими серебряными узорами, не чувствовали холода ночи — для нее этот ветер был родной стихией, живой и чистой.
Тяжелая металлическая дверь на крышу со скрипом отворилась.
Хитоми не обернулась.
– Вы долго, Бакуго-сан. Я думала, министр общественной безопасности заставит вас выпить с ним хотя бы бокал минеральной воды.
Бакуго медленно подошел по бетонному настилу, шурша гравием под подошвами ботинок. Он тоже избавился от мундира: на нем была лишь черная футболка с короткими рукавами, обтягивающая бугристые мышцы спины, и брюки от парадного костюма. В зубах он сжимал незажженную зубочистку, а руки держал глубоко в карманах.
– Этот старый боров пахнет нафталином и взятками, – прохрипел Кацуки, останавливаясь в двух шагах от нее и опираясь бедром о металлические перила ограждения. – Еще пять минут в том зале, и я бы взорвал праздничный торт вместе с его лысиной.
Он посмотрел вниз — на сияющий огнями мегаполис, расстилавшийся до самого горизонта.
– Девятое место, – глухо произнес он. – Неплохо для девчонки, которая четырнадцать лет назад не могла выдавить из себя даже искры.
– Третье место, – в тон ему отозвалась Хитоми, повернув к нему лицо. – Неплохо для мальчика, который думал, что весь мир должен стоять перед ним на коленях.
Бакуго скривился, выплюнув зубочистку в темноту за перила:
– Я и сейчас так думаю. Просто теперь я знаю, что заставить мир уважать себя можно только тогда, когда ты способен закрыть его собой.
Они замолчали. Ветер усиливался, принося с залива первые влажные хлопья — в воздухе кружила предзимняя пороша, таявшая при соприкосновении с нагретым за день бетоном крыши.
– Твоя речь, – Кацуки скосил на нее тяжелый, пылающий рубиновый взгляд. – Ты говорила обо мне. О той песочнице.
– Я говорила о нас обоих, Кацуки, – спокойно ответила она. Ее пушистый белый хвост с серебряными прядями мягко коснулся его ноги. – Ты был моим первым кошмаром. Образом той слепой, беспощадной силы, которая отобрала у меня родителей. Я боялась тебя. Боялась твоего огня.
Кацуки дернул челюстью, его пальцы в карманах судорожно сжались:
– А теперь?
Хитоми сделала шаг к нему. В темноте ночи ее светлые янтарные глаза светились мягким, первозданным золотом. Серебряные полосы под глазами мерцали в унисон с далекими звездами.
Она подняла руку. Ее тонкие, зажившие после ожогов пальцы без перчатки медленно, бережно легли на его грудь — прямо туда, где под черной тканью футболки бешено, мощно билось его сердце, а под кожей тянулся страшный узловатый шрам от удара Шигараки.
Кацуки замер. Его дыхание остановилось.
Кожа Хитоми была прохладной, как горный ручей, но от этого прикосновения по его телу прокатилась волна такого ошеломляющего, концентрированного жара, какого он не испытывал ни от одного взрыва.
– А теперь... твой огонь — единственное, что заставляет мое сердце биться в полную силу, – тихо, проникновенно произнесла она. Каждое слово отдавалось в ночном воздухе чистым звоном. – Ты растопил лед, в котором я похоронила себя четырнадцать лет назад. Ты заставил меня выйти из угла. Заставил драться. Заставил подняться на эту крышу.
Бакуго смотрел на ее пальцы на своей груди, затем медленно, словно преодолевая сопротивление невидимой стихии, поднял свою широкую, мозолистую ладонь.
Его пальцы — горячие, пахнущие нитроглицерином и железом — осторожно, с непривычной, почти пугающей нежностью накрыли ее руку, прижимая ее ладонь плотнее к своему бьющемуся сердцу.
– Дура ты, Моримото, – хрипло выдохнул он. Его голос дрогнул, потеряв всю свою командную сталь, обнажив живую, кровоточащую душу воина. – Какая же ты упрямая, полярная дура.
Он сделал полшага вперед. Его свободная рука легла ей на талию, притягивая ее гибкое тело вплотную к себе.
Холод ее сущности и ярость его пламени соприкоснулись без остатка.
Хитоми не отстранилась. Ее волчьи ушки мягко опустились, кончик хвоста обвился вокруг его щиколотки, а голова нашла пристанище на его плече — там, где под кожей пульсировало бесконечное, защищающее тепло.
Ее ледяное сердце, годами скованное безмолвием вечной мерзлоты, впервые за двадцать четыре года жизни забилось в новом, ровном, абсолютно счастливом такте.
В такте его пульса.
– Мы изменим этот рейтинг, волчица, – прошептал Бакуго ей в самые волосы, утыкаясь подбородком в ее белую макушку и вдыхая чистый аромат морозного утра. – Мы перевернем эту страну вверх дном. Я заберу первое место. А ты... ты будешь стоять рядом. На второй ступени. Чтобы ни один ублюдок в этом мире не смел смотреть на нас сверху вниз.
– На первой, Кацуки, – тихо, с легкой лисьей усмешкой отозвалась она ему в ключицу. – Я заберу первую. А ты попробуй меня догнать.
Бакуго хрипло, утробно рассмеялся — тем самым чистым, свободным смехом, который рождался в нем лишь на пороге величайших битв.
Его руки сжались на ее талии крепче, согревая ее до самых костей, пока над спящей Йокогамой, над заливом и над крышами небоскребов кружился первый, долгожданный, ослепительно чистый снег наступившей зимы.
Огонь и лед больше не спорили о первенстве.
Они стали единым целым.