← Назад к обзору

Дум дум 2

Четыре стены и одно окно

***

Дорога до квартиры Ярика заняла двадцать минут, но для Даниила они растянулись в вечность. Они ехали в машине Кореша, вчетвером, в оглушительной, вязкой тишине. За окном проносились сияющие огнями улицы, смеющиеся люди с пакетами, праздничная суета, но все это казалось кадрами из немого кино, отделенным от них толстым, звуконепроницаемым стеклом. Их собственный мир сузился до пространства этого автомобиля, пропитанного запахом остывающей пиццы и тяжелым, невысказанным сочувствием.

Парадеевич, сидевший рядом с Даниилом на заднем сиденье, смотрел в окно, и по его щеке медленно ползла одинокая слеза, которую он даже не пытался стереть. Кореш, обычно отпускающий саркастичные комментарии по поводу манеры вождения всех вокруг, вел машину с мрачной, сосредоточенной аккуратностью, его костяшки пальцев, сжимавшие руль, побелели. Горилла, сидевший впереди, был похож на каменное изваяние. Только Даниил видел, как напряженно ходили желваки на его скулах.

Ярик поехал на метро. Он сказал, что ему нужно побыть одному, пройтись. Но все понимали, что он просто не хотел, чтобы они видели его в таком состоянии. Он хотел прийти домой первым, подготовить Аня, подготовиться самому.

Они не обсуждали то, что увидели. Слова казались пошлыми, неуместными. Что можно было сказать? Картины Аня говорили сами за себя. Они были не просто изображением, а криком, застывшим в масле на холсте. Криком такой силы, что он до сих пор звенел у каждого в ушах.

Даниил держал в руках пакет с несколькими бутылками яблочного сока. Простая, почти детская идея Парадеевича — «просто привезти ему сок и пиццу» — казалась сейчас единственно верной. В мире, где случился «Февраль», где существовали больничные стены и предательство самых близких, единственное, что они могли противопоставить этому, — это простое, человеческое присутствие. Не слова. Не советы. Просто молчаливое «мы здесь».

Они поднялись на этаж. Дверь им открыл Ярик. Он выглядел измотанным, словно не они, а он только что разгружал вагоны.

– Привет, – тихо сказал он, пропуская их внутрь. – Он в своей комнате.

В квартире пахло краской и растворителем. Густой, терпкий запах творчества, который теперь ассоциировался у Даниила с запахом боли. Они молча прошли на кухню, поставили коробки с пиццей и пакет с соком на стол.

– Он знает, что вы придете? – так же тихо спросил Кореш.

– Я сказал, что вы хотите зайти, – Ярик потер уставшее лицо. – Он ничего не ответил. Я не знаю, выйдет ли он. Не обижайтесь, если что.

Они не стали бы обижаться. После того, что они сегодня узнали, они были готовы сидеть на этой кухне до утра, даже если бы Ань так и не покинул пределов своей комнаты.

Они сидели в тишине минут десять. Ярик налил всем воды. Парадеевич нервно теребил край своего свитера. И тут дверь кухни тихо скрипнула.

На пороге стоял Ань. Он был в своей обычной черной толстовке с накинутым на голову капюшоном, который, впрочем, не скрывал его лица. Он выглядел уставшим, под глазами залегли тени. Он обвел их всех своим тяжелым, непроницаемым взглядом, задержавшись на каждом на долю секунды. На его лице не было ни удивления, ни раздражения. Ничего. Пустота.

– Привет, – первым нарушил молчание Даниил.

Ань коротко кивнул в ответ. Он подошел к столу, посмотрел на коробки с пиццей, на бутылки с соком. Затем он перевел взгляд на Ярика, который смотрел на него с немой мольбой во взгляде.

– Ярик сказал, что вы были на выставке, – его низкий голос был ровным, лишенным каких-либо эмоций. Это была просто констатация факта.

– Были, – подтвердил Кореш. Его голос тоже был непривычно серьезным. – Ты… ты круто рисуешь, Ань.

Ань снова кивнул, принимая это не как комплимент, а как информацию. Он взял стул, поставил его чуть в стороне, у стены, и сел, отгородившись от них столом. Словно инстинктивно создавая себе безопасное пространство.

– Мы… мы просто заехали, – сбивчиво начал Парадеевич, и его голос предательски дрогнул. – Мы подумали… В общем, мы привезли пиццу. И сок. Мы просто… чтобы ты знал.

Ань смотрел на него. Долго, не отрываясь. И в этом взгляде Даниилу на секунду почудилось что-то похожее на недоумение. Словно он всю жизнь ждал от людей подвоха, осуждения или жалости, а вместо этого получил пиццу и неуклюжее, но отчаянно искреннее «чтобы ты знал».

Он вздохнул. Тяжело, глубоко, словно выпуская воздух, который держал в легких очень долго.

– Ярик, – сказал он, не поворачивая головы. – Они ведь все равно будут спрашивать.

Ярик напрягся.

– Анчик, тебе не нужно…

– Нужно, – мягко, но непреклонно перебил его Ань. Он говорил все так же ровно, бесцветно, но в этом одном слове была вся тяжесть принятого решения. – Иначе они будут додумывать. А это хуже.

Он повернулся к ним. Его лицо под капюшоном было бледным в свете кухонной лампы, а темные глаза казались бездонными.

– То, что вы видели на картинах, – начал он, и его голос был похож на шелест сухих листьев, – это не метафора. Это просто факты.

Он сделал паузу, давая им свыкнуться с этой мыслью.

– Я хотел уехать в Москву после одиннадцатого класса. Поступить сюда, с Яриком. Это была моя единственная мечта. Уехать из Уфы.

Он снова замолчал. Даниил заметил, как его пальцы, лежавшие на коленях, чуть заметно сжались.

– Мои родители были против. Они… строгие. Вьетнамское воспитание. Учеба, дом, никаких гулянок, никаких друзей. Особенно отец. Он считал, что я должен остаться там, получить «нормальную» профессию. Инженера или врача. А не «малевать картинки», как он говорил. В школе было не лучше. Я был единственным азиатом на всю параллель. Меня травили. Не зло, а так… по-детски тупо. Узкоглазый, китаеза. Я научился драться, но больше научился молчать. И ненавидеть Уфу. Ярик был единственным, с кем я мог говорить. Он был моим окном в другой мир.

Он говорил это так, будто читал сводку новостей. Ни жалости к себе, ни обиды. Просто перечисление событий.

– Я все равно подал документы. Втайне. И поступил. На бюджет. Когда я сказал об этом дома, случился скандал. Мать плакала. Отец… отец был пьян. Он не часто пил, но в тот вечер…

Ань поднял руку и коснулся кончиками пальцев шрама у виска. Движение было машинальным, бессознательным.

– Он кричал, что я неблагодарный, что я их позорю. Что я никуда не поеду. Я сказал, что все равно уеду. Тогда он схватил первое, что попалось под руку. Это была настольная лампа. Тяжелая, советская, с зеленым абажуром. Он замахнулся не на меня. Он хотел кинуть ее в стену. Но я неудачно повернулся.

Он замолчал. В кухне стояла такая тишина, что было слышно, как гудит холодильник. Даниил не дышал. Он смотрел на спокойное лицо Аня и не мог поверить, что человек способен рассказывать о таком с подобным ледяным самообладанием.

– Я не помню удара. Помню только звон. И как все поплыло. Очнулся я уже в больнице. Через два дня.

Он говорил. А перед глазами Даниила разворачивалась эта страшная картина. Пьяный отец, крики, тяжелая лампа, летящая через комнату, неудачный поворот… и звон разбитого стекла, смешавшийся со звуком треснувшей кости.

– Височная кость — самая тонкая. А он не рассчитал силы. Он вообще впервые на меня руку поднял. Так получилось.

«Так получилось». Эта фраза, сказанная с полным отсутствием эмоций, была страшнее любого крика.

– В итоге: черепно-мозговая травма, трещина в височной кости, гематома. Правое ухо почти не слышит, – он постучал пальцем по правому уху. – Поврежден слуховой нерв. Это не лечится. И… – он снова сделал паузу, подбирая слова, – …посттравматическая височная эпилепсия.

Ярик, сидевший рядом, вздрогнул. Кажется, даже он слышал этот диагноз впервые в такой прямой формулировке.

– Это значит, что в поврежденной части мозга образовался рубец. И он иногда… замыкает. Вызывает приступы. Тремор, головная боль, как вы видели. Иногда хуже. Поэтому я пью таблетки. Каждый день. Чтобы этого не было. Неизвестно, сколько еще придется их пить. Может быть, всегда.

Он закончил и посмотрел на свои руки. Молчание было оглушительным. Даниил наконец-то смог вдохнуть. Воздух обжег легкие.

Парадеевич плакал. Беззвучно, без всхлипов. Слезы просто катились по его щекам, и он их не замечал.

Кореш смотрел в одну точку, его лицо было перекошено от ярости.

– Я бы ему эту лампу… – прохрипел он, но не закончил. Да и не нужно было.

– Он не хотел, – так же ровно сказал Ань. – Я знаю. Когда я лежал в больнице, он не пришел ни разу. Мама сказала, что он не может. Ему стыдно. Он не может смотреть мне в глаза. Я ему тоже.

И вот он, ответ на все вопросы. Вот она, причина, по которой Ань никогда не вернется в Уфу. Не потому, что он ненавидит город. А потому, что там живет его отец, встреча с которым будет для обоих пыткой.

– Картина… «Февраль»… это окно моей палаты, – продолжил Ань, словно закрывая последние пробелы в их понимании. – Я провел там почти четыре месяца. Реабилитация. Родители не приходили. Друзей у меня там не было. Только Ярик. Он прилетал, когда мог. Привез мне тот скетчбук. Я рисовал. Каждый день. Это все, что я мог делать.

Теперь Даниил понял. Он понял все. Каждую деталь. Аптечный запах в квартире — это запах противосудорожных препаратов. Комендантский час Ярика — это необходимость контролировать прием таблеток и режим сна, малейшее нарушение которого могло спровоцировать приступ. Нелюбовь Аня к шуму и толпе — это не просто интроверсия, а защитный механизм мозга, перегруженного травмой. Его молчаливость, его замкнутость, его вечная усталость. Все это были не черты характера. Это были симптомы. Последствия одного страшного вечера, одной брошенной лампы.

– Вот и вся история, – Ань пожал плечами, словно рассказывал о чем-то обыденном. – Теперь вы знаете.

Он поднял глаза и снова обвел их всех взглядом. Он ждал. Осуждения? Жалости? Отвращения?

Но он увидел другое.

Он увидел Кореша, в глазах которого плескалась бессильная ярость. Он увидел Парадеевича, который смотрел на него с таким безграничным, вселенским сочувствием, что оно было почти осязаемым. Он увидел Гориллу, который медленно поднялся, подошел к нему сзади и просто положил свою тяжелую, широкую ладонь ему на плечо. Не похлопал, не сжал. Просто положил. Огромная, теплая ладонь, говорившая без слов: «Я здесь. Я за тебя».

Он увидел Ярика, который смотрел на него со смесью боли и бесконечной любви, готовый в любой момент броситься и закрыть его от всего мира.

И он увидел Даниила. Даниил не отводил взгляда. Он смотрел прямо в глаза Аню, и в его взгляде не было ни капли жалости. Там было понимание. Принятие. И что-то еще, новое и пугающее в своей силе — острое, пронзительное желание защитить. Не так, как Ярик, не как гиперопекающий родитель. А как равный. Как человек, который увидел всю спрятанную под броней хрупкость и захотел стать еще одной стеной его крепости.

Ань дрогнул. Впервые за весь свой монолог его ледяное самообладание дало трещину. Его нижняя губа едва заметно задрожала. Он быстро опустил глаза, пряча их под капюшоном.

– Пицца остынет, – сказал он глухо, и это прозвучало так неуместно, так по-человечески, что напряжение в комнате лопнуло, как натянутая струна.

Ярик очнулся первым. Он вскочил, открыл коробку и с преувеличенным энтузиазмом спросил:

– Кому с грибами?

Это был сигнал. Представление окончено. Занавес. Пора возвращаться к жизни.

Они ели пиццу в тишине. Но это была уже совсем другая тишина. Не неловкая, не гнетущая. Это была тишина понимания. Тишина общего секрета, который теперь не лежал камнем на душе у одного Ярика, а был разделен на пятерых. Он стал легче.

Ань тоже ел. Он взял кусок пиццы и медленно, сосредоточенно жевал, глядя в свою тарелку. Рука Гориллы все еще лежала у него на плече. И он ее не убирал.

Даниил смотрел на него. На бледное лицо, на шрам, который теперь был не просто отметиной, а стигматом, символом пережитой трагедии. На то, как он инстинктивно наклоняет голову влево, чтобы лучше слышать. На то, что даже сейчас, в кругу людей, которые только что выслушали его самую страшную тайну и не отвернулись, он все равно сидел чуть в стороне, в своей невидимой скорлупе.

Травма не исчезла. Таблетки не исчезли. Прошлое нельзя было стереть. Но сегодня что-то изменилось. Четыре стены его одиночества, казавшиеся такими неприступными, дрогнули. И в них появилась дверь. Дверь, в которую только что вошли четыре человека с коробками пиццы и яблочным соком.

Когда они уже собирались уходить, Ань поднялся.

– Спасибо, – сказал он тихо, глядя куда-то в пол. – Что пришли.

– Да не за что, – пробасил Кореш, натягивая куртку. В его голосе не было и тени прежней грубости. – Ты это… если что, обращайся. Ну, там, если кому-нибудь лампу в задницу засунуть надо будет. Мы быстро.

Ань поднял на него глаза. И впервые за весь вечер, за весь день, за всю их историю знакомства Даниил увидел, как он улыбнулся. Не тень улыбки, не ее призрак. А настоящая, слабая, кривоватая, но абсолютно живая улыбка, которая на мгновение осветила его уставшее лицо.

– Я запомню, – так же тихо сказал он.

Они уходили, оставляя его с Яриком в тихой квартире, пахнущей краской и надеждой. Даниил шел последним и думал о том, что сегодня он присутствовал не при исповеди. Он присутствовал при рождении. Рождении доверия. Хрупкого, как первый лед, но такого же чистого и прозрачного.

Он знал, что впереди еще долгий путь. Но теперь они пойдут по нему вместе. Пятеро очень разных парней, которых связала не дружба, не общие интересы, а одна тяжелая тайна и четыре картины цвета пепла. И это было прочнее любого клея. Это было навсегда.