Два брата
Голос из пепла
Тишина в особняке Ноттов стала осязаемой, тяжелой, как могильная плита. Она больше не была уютной. Это была тишина ожидания, когда каждый скрип половицы под ногами охраны казался оглушительным выстрелом. Эмилия жила в этом безмолвии уже месяц. Она существовала в коконе из кашемировых пледов, дорогих лекарств и бесконечной, удушающей заботы.
Её горло, сожженное рициновым коктейлем, заживало медленно. Врачи разводили руками: физически ткани восстановились, рубцы затянулись, но Эмилия продолжала молчать. Она даже не пыталась издать звук. Психологическая травма оказалась глубже физических ожогов. Она общалась жестами, кивками или короткими записями в блокноте, который Уильям купил ей — в кожаном переплете, с золотым тиснением её инициалов.
Братья менялись на глазах. Постоянное напряжение, недосып и грызущее чувство вины за то, что они не смогли её уберечь, превращали их в пороховые бочки. Эдуард стал еще мрачнее, его приказы подчиненным напоминали приговоры, не подлежащие обжалованию. Уильям утратил свою мягкость; его улыбка теперь была редким гостем, а в глазах застыла холодная решимость уничтожить любого, кто просто не так посмотрит в сторону особняка.
В тот вечер гроза собиралась над Тосканой с самого утра. Воздух был наэлектризован, тяжелые тучи давили на крышу дома. В большой гостиной царил полумрак, разгоняемый лишь всполохами камина. Эмилия сидела в своем глубоком кресле, её пепельные волосы были рассыпаны по плечам нежно-розового атласного халата. Мех на рукавах подрагивал от её едва заметного тремора. Она смотрела на огонь, пытаясь сосредоточиться на сюжете книги, но слова на французском расплывались перед глазами.
Эдуард и Уильям стояли у бара. Они пили виски — уже не первый стакан за этот вечер. Между ними давно назревал конфликт, искрой для которого могло послужить что угодно.
– Я сказал, что мы перевезем её в Швейцарию, Уильям, – голос Эдуарда был сухим и резким. – Там лучшие клиники по восстановлению речи. Здесь она просто чахнет.
– Она не вещь, чтобы её перевозить, Эд! – Уильям с силой поставил стакан на мраморную столешницу. – Она только начала привыкать к этому дому, начала чувствовать себя в безопасности. Очередной переезд, врачи, новые стены — это добьет её!
– Безопасность? – Эдуард горько усмехнулся, поворачиваясь к брату. – Ты называешь безопасностью место, где её чуть не убили? В Швейцарии у нас есть бункер, который не возьмет даже армия. А здесь ты просто тешишь свое эго, желая держать её под боком!
– Мое эго? – Уильям сделал шаг вперед, его лицо покраснело от гнева. – Это ты решил, что можешь распоряжаться её жизнью, как своей долей в бизнесе! Ты всегда был таким, Эдуард. Холодным, расчетливым ублюдком, для которого чувства — это просто переменная в уравнении!
– Заткнись, – прошипел Эдуард, его глаза сузились. – Я делаю то, что должен, чтобы она выжила. А ты только и делаешь, что сюсюкаешься с ней, пока враги дышат нам в затылок. Ты слаб, Уилл. Твоя мягкость чуть не стоила ей жизни в Париже.
Это был удар ниже пояса. Уильям замахнулся, хватая брата за воротник рубашки.
– Повтори, что ты сказал? – прорычал он. – Это я слаб? Кто из нас пропустил машину с взрывчаткой? Кто не проверил чертову коробку конфет?
– Мы оба виноваты! – Эдуард сорвался на крик, отталкивая брата. – Но я хотя бы пытаюсь исправить последствия, пока ты тонешь в жалости к самому себе!
Они начали кричать друг на друга, переходя на личности, припоминая старые обиды и ошибки. Их голоса гремели под сводами гостиной, перекрывая шум начинающегося дождя за окном. Это была не просто ссора — это был выход всей той боли и ярости, которую они копили месяцами. Они стояли почти вплотную, два одинаковых гиганта, готовых вцепиться друг другу в глотки.
Эмилия наблюдала за ними, и её сердце колотилось так сильно, что, казалось, оно сейчас проломит ребра. Она видела, как их лица искажаются от гнева, как они разрушают ту единственную опору, которая у них осталась — их единство. Ужас, парализовавший её голос в течение месяца, внезапно сменился другим чувством. Жгучей, острой обидой. Яростью на их глупость, на их неспособность понять, что ей не нужны клиники или бункеры. Ей нужны были они. Вместе.
Она почувствовала, как в груди зарождается жар. Он поднимался выше, к самому горлу, сжигая остатки страха и оцепенения. Это было похоже на извержение вулкана.
Эмилия откинула плед. Её ноги, всё еще слабые, коснулись холодного пола. Она медленно, пошатываясь, поднялась из кресла. Мех на подоле халата зашуршал, но мужчины, ослепленные яростью, не слышали этого.
– Ты никогда не любил её так, как я! – орал Уильям, занося кулак. – Для тебя она — трофей!
– Я сдохну за неё, а ты только и можешь, что плакать у её кровати! – ответил Эдуард, перехватывая его руку.
В этот момент Эмилия сделала шаг вперед. Она не просто встала — она выпрямилась, отбрасывая слабость, как старую кожу. Она вдохнула полной грудью, чувствуя, как легкие наполняются воздухом, и этот воздух больше не причинял боли.
– Хватит! – её голос разорвал пространство гостиной.
Братья замерли, словно пораженные молнией. Уильям так и остался с занесенным кулаком, Эдуард застыл, не разжимая хватки на плече брата. Они медленно, синхронно повернули головы в сторону девушки.
– Замолчали! Оба! – выкрикнула она снова.
Это был не тот хриплый, надтреснутый звук, который она издавала в больнице. Это был её голос. Тот самый, певучий, с мягким французским акцентом и тем самым грассирующим «р», от которого у братьев всегда мурашки бежали по коже. Голос, который они уже не надеялись услышать.
Эмилия стояла в свете камина, её пепельные волосы казались ореолом пламени. Она выглядела не как жертва, а как разгневанная богиня.
– Как вы смеете? – она сделала еще шаг, её голос дрожал от сдерживаемых слез, но звучал громко и чисто. – Как вы смеете драться из-за меня, когда я здесь? Когда я жива?
Эдуард и Уильям медленно опустили руки. Они смотрели на неё, не смея пошевелиться, боясь, что это видение исчезнет, если они сделают вдох.
– Эми... – выдохнул Уильям, и его голос сорвался.
– Молчи, Уильям! – она подошла к ним почти вплотную. – Вы ведете себя как дети. Вы спорите о клиниках и бункерах, спрашивая всех, кроме меня! Мне не нужна Швейцария. Мне не нужен бункер. Мне нужно, чтобы вы перестали винить себя и друг друга.
Она перевела взгляд на Эдуарда, который смотрел на неё с выражением абсолютного шока и благоговения.
– Эдуард, посмотри на меня. Я говорю. Слышишь? Я говорю сама!
Эдуард медленно протянул руку, словно хотел коснуться её губ, но побоялся.
– Ты... ты заговорила, – прошептал он, и в этом суровом человеке что-то окончательно надломилось. – Твой голос... он вернулся.
– Он никуда не уходил, – Эмилия взяла его за руку и притянула к себе, одновременно другой рукой хватая Уильяма. – Он просто ждал, когда вы оба перестанете быть идиотами.
Уильям первым рухнул перед ней на колени, обхватывая её талию и прижимаясь лицом к её животу. Его плечи начали содрогаться в беззвучных рыданиях. Эдуард стоял мгновение, а затем тоже опустился, склонив свою гордую голову и упираясь лбом в её плечо.
– Прости нас, – глухо произнес Эдуард. – Прости, маленькая француженка. Мы чуть не сошли с ума.
Эмилия стояла, обнимая их обоих, чувствуя, как к ней возвращаются силы. Это было чудо, которое не мог объяснить ни один врач, но которое было так естественно для них. Эмоциональный шок, ярость, вызванная их ссорой, сработали как мощный дефибриллятор для её нервной системы. Организм, уставший от пассивного страдания, выбрал борьбу.
Через час в гостиной всё стихло. Дождь за окном превратился в уютный шелест. Братья сидели на диване, а Эмилия устроилась между ними. Она чувствовала себя невероятно легкой. Тремор, преследовавший её неделями, исчез. Она могла свободно двигать левой рукой, и даже слабость в ногах сменилась приятным теплом.
Виктор Тейлор, привлеченный шумом, стоял в дверях. Он видел эту сцену и невольно улыбнулся, поправляя очки. Он знал, что этот вечер станет поворотным.
– Виктор! – позвала его Эмилия, и старый мафиози вздрогнул от звука её голоса. – Принесите, пожалуйста, вина. И не одну чашку, а три бокала. Красного, сухого. Из моих запасов.
– С величайшим удовольствием, госпожа Эмилия, – Виктор поклонился и исчез в коридоре, его шаги были легкими, как у молодого человека.
Эдуард не отпускал её руку, постоянно поглаживая пальцы, словно проверяя, реальна ли она. Уильям же не переставал улыбаться — той самой своей мягкой, заботливой улыбкой, которая наконец-то вернулась на его лицо.
– Доктора будут в ярости, – усмехнулся Уильям. – Они прописали тебе еще три месяца молчания и покоя.
– Доктора не знают, что такое быть женщиной Ноттов, – ответила Эмилия, и её «р» прозвучало особенно сладко. – Нам некогда молчать. У нас слишком много дел.
– Например? – спросил Эдуард, притягивая её ближе.
– Например, я хочу, чтобы вы завтра же отвезли меня в сад. Я хочу видеть оливы. И я хочу, чтобы мы вместе позвонили Жану. Он должен знать, что его сестра снова в строю.
Братья переглянулись. В их глазах больше не было вражды — только общая цель и безграничная любовь к этой удивительной девушке, которая смогла победить смерть и саму себя ради них.
Когда Виктор принес вино, Эмилия сама взяла бокал. Её рука была твердой. Она подняла его, глядя на рубиновую жидкость в свете камина.
– За нас, – сказала она. – За то, что мы — крепость. И за то, что стены этой крепости никогда не рухнут изнутри.
Они выпили, и этот вкус вина был самым лучшим в её жизни. Боль ушла, оставив после себя лишь пепел, который ветер перемен уже уносил прочь из этого дома.
Той ночью Эмилия спала без снов. Она не просыпалась от криков, не искала в темноте руки братьев. Она знала, что они рядом, и этого было достаточно. Её организм, получив мощный импульс, начал восстанавливаться с невероятной скоростью. На следующее утро она сама спустилась к завтраку, не опираясь на перила, и потребовала настоящие круассаны, а не диетическую кашу.
Врачи, приехавшие на плановый осмотр, только диву давались.
– Это феноменально, – бормотал токсиколог, изучая новые анализы. – Показатели нейромедиаторов в норме, регенерация слизистой завершена на сто процентов. Как будто... как будто вы просто решили выздороветь, мисс Уон.
– Так и есть, – ответила она, лукаво глядя на братьев, которые стояли за спиной врача, скрестив руки на груди. – У меня просто была очень веская причина.
Жизнь в особняке начала возвращаться в привычное русло, но с одним важным отличием. Эмилия больше не была «фарфоровой статуэткой». Она стала полноправным участником их мира. Она начала интересоваться делами, присутствовать на некоторых совещаниях с Виктором и даже давать советы, к которым братья, к своему удивлению, прислушивались.
Её голос стал её главным оружием. Он был мягким, но в нем появилась стальная нотка, характерная для семьи Моретти. Она больше не боялась теней. Она сама стала тенью, которая оберегала покой своих мужчин.
Прошел еще месяц. Вечер. Гостиная. Всё как тогда, в самом начале. Эмилия в своем розовом халате с мехом сидит в кресле, читая книгу. Виктор обсуждает с Эдуардом поставки. Уильям лениво потягивает виски, глядя на огонь.
– Эми, – позвал Уильям. – Почитай вслух ту главу, про которую ты говорила.
Эмилия подняла голову, улыбнулась и начала читать. Её голос лился, заполняя комнату теплом и светом. Французские слова звучали как музыка, и в этом звуке была жизнь — победившая, торжествующая и абсолютно счастливая.
Братья Нотт слушали её, и каждый из них знал: что бы ни случилось в будущем, какие бы враги ни возникли на их пути, они справятся. Потому что их маленькая француженка больше не молчала. Она пела песню их общей силы, и эта песня была громче любого выстрела.