← Назад к обзору

Две противоположности

Кровавый кафель и ломаный ритм

Теснота кабинки давила на плечи, но Эндрю, казалось, этого не замечал. Его движения были рваными, жадными, лишенными всякой осторожности. Он вжимал Лукаса в стену так сильно, будто хотел впечатать его в этот холодный кафель, оставить след не только на коже, но и на самом здании школы. Воздуха катастрофически не хватало, он стал тяжелым, пропитанным запахом пота, железа и того самого дорогого парфюма, который теперь казался удушающим.

– Ты… – Эндрю оторвался от губ Лукаса лишь на мгновение, чтобы глотать ртом воздух. Его серые глаза потемнели, превратившись в два грозовых омута. – Ты понимаешь, во что вляпался?

Вместо ответа Лукас схватил его за воротник уже безнадежно испорченной рубашки и дернул на себя. Его лицо, несмотря на разбитую губу и горящие глаза, сохраняло ту самую пугающую рассудительность, которая всегда выводила Эндрю из себя.

– Меньше слов, Эндрю, – выдохнул Лукас прямо ему в подбородок. – Ты слишком много болтаешь для того, кто так сильно хочет сорваться.

Это стало последней каплей. Эндрю зарычал, и этот звук был больше похож на стон раненого зверя. Его руки, широкие и сильные, вцепились в край толстовки Лукаса. Ткань затрещала, когда он рывком потянул её вверх, вынуждая Лукаса поднять руки. Одежда полетела на грязный, мокрый пол кабинки, но ни один из них не обратил на это внимания.

Эндрю припал к его шее. Это не было лаской. Он кусал, оставляя глубокие отметины, метил свою территорию с какой-то первобытной яростью. Его зубы впивались в нежную кожу над ключицей, а пальцы до боли сжимали ребра Лукаса.

– Черт… – прошипел Лукас, запрокинув голову назад. Его затылок стукнулся о стену, но боль лишь добавила остроты моменту.

Он чувствовал, как Эндрю дрожит. Весь этот напускной пафос, вся эта броня богатого наследника и школьного задиры осыпалась пеплом. Перед Лукасом был просто парень, изголодавшийся по правде, по возможности быть собой, пусть даже через насилие и грубость. Лукас не сопротивлялся. Напротив, он подался вперед, подставляя под укусы плечи и грудь, чувствуя, как по телу разливается густой, тягучий жар.

Эндрю спустился ниже, оставляя багровые пятна на бледной коже. Его черные кудри щекотали живот Лукаса, а горячее дыхание обжигало соски. Он действовал так, будто пытался вытравить из себя все годы притворства, всю ту ложь, которой он кормил окружающих.

Лукас опустил руки и запустил пальцы в волосы Эндрю, крепко сжимая их. Он заставил его поднять голову и посмотреть на себя. Карие глаза встретились с серыми. В этом взгляде не было страха. Только вызов.

– Ты все еще пытаешься доминировать, – тихо произнес Лукас, и в его голосе проскользнула усмешка. – Пытаешься доказать, что ты здесь главный. Но посмотри на свои руки, Эндрю. Они дрожат.

– Заткнись, – Эндрю ударил ладонью по стене рядом с головой Лукаса. – Просто закрой свой чертов рот.

– Нет, – Лукас скользнул рукой вниз, игнорируя угрожающий тон.

Его ладонь легла на ширинку джинсов Эндрю. Под плотной тканью он почувствовал твердость, которая не оставляла сомнений в намерениях противника. Лукас сжал пальцы, чувствуя, как Эндрю судорожно выдохнул, теряя остатки самообладания.

– Трахни меня уже, – пробормотал Лукас, глядя прямо в расширенные зрачки корейца. – Сколько тянуть будешь? Или тебе нужно письменное разрешение от родителей?

Эндрю дернулся, как от пощечины. Его харизма, смешанная с агрессией, вспыхнула с новой силой. Он не стал больше ждать. С лихорадочной поспешностью он расправился с ремнем и пуговицей своих джинсов, одновременно стягивая с Лукаса остатки одежды.

В тесноте кабинки их движения были скованными, но это лишь добавляло трения. Эндрю развернул Лукаса спиной к себе, прижимая лицом к холодному кафелю.

– Ты сам этого просил, книжник, – прохрипел Эндрю ему в ухо. – Потом не ной.

– Я не ною, – отозвался Лукас, чувствуя, как колено Эндрю раздвигает его ноги. – В отличие от тебя, я знаю, чего хочу.

Когда Эндрю вошел в него — резко, без подготовки, ведомый лишь животным инстинктом и нахлынувшим возбуждением, — Лукас вскрикнул, впиваясь пальцами в стыки между плитками. Боль была острой, вспыхнувшей за глазами белым светом, но за ней сразу же последовала волна такого сокрушительного удовольствия, что колени подогнулись.

Эндрю подхватил его под живот, не давая упасть, и начал двигаться. Его ритм был ломаным, рваным, таким же, как и его характер. Каждый толчок выбивал из Лукаса рваный выдох. Кафель под ладонями был скользким от конденсата и крови, которая все еще сочилась из разбитых губ.

– Твою мать, Лукас… – Эндрю зарылся лицом в его пепельные волосы, которые выбились из хвоста и рассыпались по плечам. – Твою мать…

Он больше не был тем Эндрю, который издевался над слабыми в коридорах. Сейчас он был просто человеком, который пытался найти точку опоры в этом хаосе. Его движения становились все быстрее, все неистовее. Он впивался пальцами в бедра Лукаса, оставляя на них синяки, которые будут заживать неделями.

Лукас закинул голову назад, упираясь затылком в плечо Эндрю. Его лицо, обычно масочно-спокойное, теперь было искажено экстазом. Он чувствовал каждое движение внутри себя, чувствовал, как Эндрю заполняет его полностью, не оставляя места для мыслей, для книг, для его одиночества.

– Еще… – прохрипел Лукас, выгибаясь навстречу очередному толчку. – Не останавливайся.

Эндрю рычал, его дыхание стало свистящим. Он чувствовал, как внутри него что-то ломается — та самая стена гомофобии и страха, которую он строил годами. Здесь, в вонючем школьном туалете, с парнем, которого он должен был ненавидеть, он впервые чувствовал себя живым. Настоящим.

Стены кабинки казались слишком тонкими, мир за дверью — нереальным. Существовал только этот ритм, тяжелые удары сердца и вкус железа на губах.

Когда развязка настигла их, она была подобна взрыву. Эндрю замер, до боли сжав плечи Лукаса, и издал глухой, надрывный стон, изливаясь внутри него. Лукас содрогнулся в его руках, чувствуя, как собственное возбуждение достигает пика без всякого касания, просто от этой дикой, первобытной близости.

Несколько минут они просто стояли так, тяжело дыша и не двигаясь. Эндрю не спешил отстраняться, его лоб упирался в спину Лукаса, а руки все еще крепко держали его за талию. Тишина туалета казалась оглушительной после того шторма, что только что пронесся в кабинке.

Первым пришел в себя Лукас. Он медленно выпрямился, чувствуя, как дрожат мышцы.

– Можешь… можешь отпустить, – тихо сказал он.

Эндрю медленно отстранился. Его лицо было бледным, взгляд — отсутствующим. Он начал молча приводить себя в порядок, застегивая одежду дрожащими пальцами. Вся та ярость, что кипела в нем час назад, испарилась, оставив после себя лишь странную, звенящую пустоту.

Лукас поднял свою толстовку с пола. Она была грязной, но ему было плевать. Он натянул её через голову, чувствуя, как тело ноет от каждого движения.

– И что теперь? – спросил Лукас, поворачиваясь к Эндрю.

Тот уже надел свою окровавленную рубашку, пытаясь придать себе прежний вид, но это было невозможно. Волосы были растрепаны, губы распухли, а в глазах больше не было льда — только растерянность.

– Теперь? – Эндрю посмотрел на него, и на мгновение в его взгляде мелькнула прежняя тень агрессии, но она тут же погасла. – Теперь мы выйдем отсюда и сделаем вид, что ничего не было. Ты понял меня, книжник? Если ты хоть слово…

– Заткнись, Эндрю, – мягко перебил его Лукас, подходя к двери кабинки. – Ты сам в это не веришь.

Он щелкнул задвижкой и вышел. Эндрю остался в тесноте кабинки, глядя на свои руки. На костяшках запеклась кровь — и его, и Лукаса. Он знал, что завтра всё будет по-другому. Он знал, что маска больше не наденется так плотно, как раньше.

И он знал, что этот запах — смеси хлорки, крови и Лукаса — теперь будет преследовать его в каждом сне.