← Назад к обзору

Две противоположности

Сладкий яд и книжная пыль

Школьные коридоры замерли в предвкушении очередного скандала. Эндрю стоял, прислонившись к ряду шкафчиков, и его серая радужка глаз, казалось, высекала искры при каждом взгляде на проходящего мимо Лукаса. С того памятного происшествия в туалете прошла неделя, но воздух между ними не просто наэлектризовался — он стал ядовитым.

– Опять тащишь свои пыльные фолианты, задрот? – Эндрю намеренно выставил ногу, когда Лукас поравнялся с ним.

Лукас, чудом не споткнувшись, остановился и медленно повернул голову. Его пепельные волосы были стянуты в тугой хвост, а взгляд карих глаз выражал лишь ледяное презрение.

– Эндрю, твоя ограниченность начинает утомлять даже стены этой гимназии, – спокойно ответил он, поправляя очки на переносице. – Если бы ты тратил на чтение хотя бы десятую долю того времени, которое тратишь на попытки казаться альфой, ты бы знал, что слово «фолиант» здесь неуместно. Это учебник по истории искусств.

– Да мне плевать, как ты называешь этот мусор! – Эндрю оттолкнулся от шкафчика и шагнул в личное пространство Лукаса. – Ты ведешь себя так, будто ты выше всех, но мы оба знаем, где ты был неделю назад и что ты делал.

– Мы были там вдвоем, – понизив голос до опасного шепота, парировал Лукас. – И если память тебе не изменяет, именно ты вжимал меня в стену с таким отчаянием, будто это твой последний шанс почувствовать себя живым.

Лицо Эндрю исказилось. Он замахнулся, схватил Лукаса за воротник и встряхнул.

– Заткнись! Еще одно слово, и я выбью из тебя всё твоё высокомерие прямо здесь, при всех.

– Попробуй, – Лукас даже не дрогнул. – Но тогда папочке придется платить не за разбитый нос, а за твой каминг-аут.

Эндрю зарычал, толкнул его в сторону и быстрым шагом направился прочь, бросая на ходу проклятия. Окружающие ученики поспешили разойтись — все знали, что в такие моменты к Эндрю лучше не подходить.

Их вражда приобрела новые, уродливые и одновременно манящие формы. Это был гибрид ненависти и зависимости. Каждый их спор в коридоре, каждое взаимное оскорбление было лишь прелюдией, разогревом перед тем, что происходило за закрытыми дверями. Они были врагами на свету и любовниками в тени, и грань между этими состояниями стиралась с каждым днем.

Через час Лукас сидел в школьной библиотеке. Это было его убежище — место, где пахло старой бумагой и тишиной. Он работал над рефератом, когда тяжелые шаги заставили его поднять голову.

Эндрю бесцеремонно отодвинул стул и сел напротив, бросив на стол измятый листок.

– На, – буркнул он. – Училка по литературе сказала, что ты «лучший в классе» и можешь объяснить мне эту херню про дуализм личности. Если я не сдам этот зачет, отец аннулирует мою карту.

Лукас взял листок, пробежал глазами по корявому почерку Эндрю и устало вздохнул.

– Эндрю, это уровень восьмого класса. Ты не можешь отличить внутренний конфликт от простого отсутствия мозгов. Здесь написано, что герой страдает от невозможности выбрать между долгом и чувством, а ты написал, что он «просто тупой и не может определиться».

– А разве нет? – Эндрю подался вперед, его серые глаза сузились. – Весь этот пафос в книгах — для таких слабаков, как ты. В жизни всё проще. Либо ты берешь, что хочешь, либо ты ничтожество.

– Ты безнадежен, – Лукас покачал головой, начиная исправлять ошибки в тексте. – Твой мир состоит из черного и белого, силы и слабости. Ты даже не допускаешь мысли, что человек может быть сложнее.

– О, да, просвети меня, о великий мудрец, – саркастично выплюнул Эндрю. – Расскажи мне, какой я «сложный». Расскажи, как я скрываю свою тонкую натуру за кулаками. Мы же это уже проходили, разве нет?

– Ты скрываешь не натуру, а страх, – Лукас отложил ручку и посмотрел прямо на него. – Ты боишься, что если перестанешь бить людей, они увидят, что внутри тебя ничего нет, кроме желания быть принятым. Даже если это принятие будет через боль.

Эндрю резко встал, скрежет ножек стула о паркет прозвучал как выстрел. Библиотекарша, дремавшая в дальнем углу, неодобрительно шикнула.

– Пошел ты, – прошипел Эндрю. – Пошел ты со своим анализом.

Он развернулся, чтобы уйти, но Лукас поймал его за запястье. Хватка была неожиданно крепкой.

– Куда ты? Мы еще не закончили с литературой.

Эндрю обернулся, и в ту же секунду всё изменилось. Гнев в его глазах мгновенно переплавился в голод. Он рванул Лукаса на себя, заставляя того подняться.

– Идем, – коротко бросил он.

Они двинулись вглубь библиотеки, туда, где стеллажи с редкими изданиями стояли так плотно, что свет едва пробивался сквозь них. Там, в самом дальнем углу, за секцией классики, было место, скрытое от глаз камер и случайных посетителей.

Как только они оказались в тени огромных полок, Эндрю развернулся и с силой вжал Лукаса в стеллаж. Несколько книг посыпались на пол, но никто не обратил на это внимания.

– Ты меня так бесишь, – прошептал Эндрю, впиваясь в губы Лукаса. – Твой голос, твои умные словечки… я хочу вырвать тебе язык.

– Так действуй, – выдохнул Лукас в поцелуй, отвечая с не меньшей агрессией.

Он запустил руки под дорогую куртку Эндрю, сминая тонкую ткань рубашки. Его пальцы нащупали горячую кожу, и он почувствовал, как Эндрю вздрогнул. Это была их личная война, их способ общения, который был понятнее любых слов.

Эндрю сорвал с Лукаса очки, небрежно бросив их на какую-то полку, и переключился на его шею.

– Ты мой, – рычал он между укусами. – Слышишь? Весь твой интеллект, все твои книжки… это ничего не значит, когда ты здесь, со мной.

– Я ничей, Эндрю, – Лукас откинул голову, подставляясь под его губы, но голос его оставался твердым. – И то, что происходит сейчас, не делает тебя победителем. Это делает нас обоих соучастниками.

Эндрю выругался и рывком расстегнул ремень на джинсах Лукаса. Теснота между стеллажами мешала, они постоянно задевали полки, и глухой стук падающих томов аккомпанировал их тяжелому дыханию.

Эндрю действовал грубо, почти злобно. Он не искал нежности, он искал разрядки, способа заглушить тот зуд внутри, который появлялся каждый раз, когда он видел Лукаса в классе. Он развернул парня, прижимая его грудью к книжным полкам. Лицо Лукаса оказалось в сантиметрах от корешков книг Достоевского и Толстого.

– Вот тебе твоя литература, – прохрипел Эндрю, входя в него одним резким движением.

Лукас закусил губу, чтобы не вскрикнуть слишком громко. Боль и удовольствие смешались в неразрывный ком. Он уперся лбом в холодное дерево полки, чувствуя, как Эндрю за его спиной превращается в сплошной сгусток мышц и ярости.

Ритм был быстрым, беспощадным. Эндрю не давал ему передышки, каждый толчок был словно ударом кулака, только этот удар приносил не синяки, а лихорадочный жар. Лукас чувствовал, как пыль со старых книг попадает в легкие, как запах кожаных переплетов смешивается с запахом пота и секса.

– Скажи это, – Эндрю схватил его за волосы, оттягивая голову назад. – Скажи, что ты ненавидишь меня.

– Ненавижу… – выдохнул Лукас, его голос сорвался на стон. – Ненавижу тебя больше всего на свете, Эндрю.

– Правильно, – Эндрю ускорился, его движения стали почти судорожными. – Потому что я ненавижу тебя еще сильнее.

В этом признании было больше правды, чем во всех их спорах о дуализме. Они были двумя полюсами, которые не могли существовать друг без друга, но при столкновении аннигилировали всё вокруг.

Когда финал накрыл их, Лукас едва удержался на ногах. Эндрю прижался к нему со спины, тяжело дыша ему в затылок. Его руки, всё еще сжимавшие бедра Лукаса, медленно расслабились.

Тишина библиотеки снова сомкнулась над ними. Слышно было только, как где-то далеко капает вода в старых трубах.

Эндрю первым отстранился. Он молча привел свою одежду в порядок, вернув себе облик надменного богатого парня. Его лицо снова стало маской, непроницаемой и холодной. Он поднял очки Лукаса с полки и, не глядя на него, положил их на раскрытую книгу.

– Реферат допиши к завтрашнему дню, – бросил он, уже выходя из-за стеллажей. – И не забудь исправить ту херню про дуализм. Мне нужна пятерка.

Лукас остался стоять, опираясь на полку. Его тело ныло, губы горели, а в голове всё еще стоял шум. Он медленно надел очки, поправил одежду и посмотрел на рассыпанные книги.

На полу лежал томик «Преступления и наказания». Лукас поднял его, бережно отряхнул от пыли и поставил на место.

– Дуализм, Эндрю, – прошептал он в пустоту стеллажей. – Это когда ты одновременно хочешь уничтожить человека и не можешь без него дышать. Но тебе этого никогда не понять.

Он подобрал свой скетчбук, который выпал во время их потасовки, и медленно пошел к выходу. Завтра они снова будут кричать друг на друга в коридоре. Завтра Эндрю снова толкнет его у шкафчиков, а Лукас ответит колкостью, от которой у того заиграют желваки на лице.

И завтра, в каком-нибудь безлюдном классе или в раздевалке спортзала, они снова попытаются убить друг друга поцелуями.

Потому что это была единственная форма жизни, которую они могли себе позволить. Сладкий яд, который они пили добровольно, зная, что рано или поздно он их погубит. Но пока — пока в библиотеке пахло книжной пылью и грехом, и это было всё, что имело значение.