← Назад к обзору

Две противоположности

Стеклянный иней и шёпот предательства

Холодный декабрьский ветер завывал между бетонными перекрытиями недостроенного жилого комплекса, который возвышался над их районом, словно памятник несбывшимся обещаниям. Здесь, на крыше двадцать четвёртого этажа, Москва казалась лишь россыпью далёких, равнодушных огней. Снег, мелкий и колючий, забивался под воротники, но ни Лукас, ни Эндрю не спешили уходить.

Они стояли у самого края, разделенные лишь парой метров и невидимой пропастью, которая за последние недели стала только глубже. После той ночи в особняке Эндрю их отношения превратились в изощрённую форму мазохизма. В школе они продолжали обмениваться колкостями, Эндрю пару раз даже толкнул Лукаса в столовой, разливая его чай, но по ночам телефон Лукаса вибрировал от коротких, властных сообщений с адресом и временем.

Лукас затянулся сигаретой, которую стащил у Эндрю. Дым моментально растворялся в морозном воздухе. Пепельные волосы, не завязанные в привычный хвост, хлестали его по лицу.

– Ты меня ненавидишь, не забыл? – нарушил тишину Лукас, не поворачивая головы. Его голос звучал глухо, почти бесцветно. – Ты ненавидишь то, как я говорю, что я читаю, и даже то, как я дышу. Ты сам это сказал сегодня утром, когда прижал меня к шкафчикам.

Эндрю, стоявший чуть поодаль, сплюнул на бетон. На нём была расстёгнутая куртка, и, казалось, холод его вообще не трогал. В лунном свете его серые глаза казались двумя осколками льда, а скулы — острее, чем обычно.

– До смерти ненавижу, – выдохнул Эндрю, и облачко пара вылетело из его рта. – Каждая твоя фраза вызывает у меня желание либо ударить тебя, либо заткнуть тебе рот самым грязным способом.

Он сделал шаг ближе, сокращая дистанцию. Его присутствие всегда ощущалось как статическое электричество перед грозой — тяжёлое, давящее, заставляющее волоски на руках вставать дыбом.

– Но это не значит, что я не хочу тебе отсосать, – добавил он так буднично, будто говорил о погоде.

Лукас хмыкнул, наконец повернувшись к нему. На его губах заиграла та самая тонкая, издевательская усмешка, которая выводила Эндрю из себя больше всего на свете.

– Не думал, что захочешь отсосать, – Лукас бросил окурок вниз, наблюдая, как крошечная красная точка исчезает в бездне. – Ты ведь «всегда сверху», Эндрю. Альфа-самец, наследник империи, гроза гимназии... Хотя...

Лукас медленно похлопал себя по паху, глядя прямо в глаза Эндрю. В этом жесте было столько вызывающего высокомерия, что у любого другого на месте Эндрю уже чесались бы кулаки.

– Можешь уже приступить, раз хочешь.

Эндрю замер. В его взгляде промелькнула ярость, смешанная с чем-то тёмным и тягучим, чему он до сих пор не мог дать названия. Он ненавидел то, как Лукас читал его мысли. Ненавидел, что этот тихий художник с пепельными волосами видел его насквозь — видел того самого испуганного мальчика за фасадом агрессии.

– Ты думаешь, это сделает тебя главным, Лукас? – Эндрю медленно опустился на колени прямо на холодный, покрытый инеем бетон. – Думаешь, если я сейчас это сделаю, я стану слабее?

– Я думаю, что ты просто не можешь устоять, – тихо ответил Лукас, расстегивая ремень.

Луна, огромная и равнодушная, освещала их импровизированную сцену. Вокруг не было ни души — только ветер и далёкий гул мегаполиса. Лукас чувствовал, как мороз щиплет кожу, когда он спустил джинсы и боксеры, но жар, исходящий от Эндрю, перекрывал холод.

Эндрю не медлил. Его руки, обычно сжатые в кулаки, теперь осторожно обхватили бедра Лукаса. Он посмотрел снизу вверх — в этом взгляде не было смирения, только вызов. А затем он подался вперед.

Лукас судорожно выдохнул, запрокидывая голову к небу. Ощущение горячего рта на морозе было подобно удару тока. Эндрю действовал грубо, почти жадно, как и во всём, что он делал. Его язык работал уверенно, обволакивая, лаская, доводя Лукаса до грани за считанные секунды.

– Чёрт... – прошептал Лукас, запуская пальцы в чёрные кудри Эндрю. – Ты... ты действительно...

Он чувствовал, как Эндрю, не прерываясь, одной рукой залез в свои штаны. Ритмичные движения его руки были синхронизированы с тем, что он делал ртом. Эндрю дрочил себе, глядя на то, как Лукас извивается над ним, как его лицо искажается от удовольствия, которое он так отчаянно пытался скрыть.

Это было безумие. На крыше недостроя, под ледяным ветром, два врага занимались тем, что должно было их окончательно уничтожить, но вместо этого связывало крепче любых цепей.

Эндрю ускорился. Его дыхание стало тяжёлым, он почти задыхался, но не отпускал, продолжая доводить Лукаса до предела. Он хотел видеть этот момент — когда Лукас потеряет контроль, когда его «рассудительность» превратится в бессвязные стоны.

Лукас вцепился в плечи Эндрю так сильно, что ногти наверняка оставили следы на дорогой куртке. Мир вокруг него начал пульсировать в такт движениям Эндрю. Звёзды, огни города, луна — всё слилось в одну яркую, ослепительную полосу.

– Эндрю... стой... – выдохнул Лукас, но было уже поздно.

Оргазм накрыл его внезапно и сокрушительно. Он содрогнулся всем телом, чувствуя, как Эндрю принимает всё в себя, не отстраняясь ни на миллиметр. В ту же секунду Эндрю сам замер, его рука совершила последние несколько быстрых движений, и он уткнулся лбом в бедро Лукаса, тяжело и хрипло дыша.

Несколько минут они не шевелились. Тишина на крыше стала почти осязаемой. Слышно было только, как колотится сердце Лукаса — гулко, где-то в самом горле.

Эндрю медленно поднялся с колен. Он вытер рот тыльной стороной ладони и начал приводить себя в порядок с тем самым холодным, отстранённым видом, который Лукас видел в школе. Но его глаза всё ещё лихорадочно блестели.

– Доволен, книжник? – спросил Эндрю, застегивая куртку. В его голосе снова появилась привычная хрипотца.

Лукас молча застегнул джинсы. Его руки всё ещё немного дрожали, а колени казались ватными. Он посмотрел на Эндрю — тот снова превратился в «альфу», в богатого подонка, которого все боялись. Но Лукас знал правду. Он чувствовал, как дрожали руки Эндрю на его бедрах.

– Ты ненавидишь меня за то, что тебе это нравится, – спокойно произнёс Лукас, поправляя волосы. – Ты ненавидишь меня за то, что со мной тебе не нужно притворяться гомофобом или идеальным сыном. Ты можешь быть просто животным. И тебе это необходимо.

Эндрю шагнул к нему, сокращая расстояние до минимума. Он схватил Лукаса за подбородок, заставляя смотреть на себя.

– Не возомни о себе слишком много, – прошипел он. – Это была просто разрядка. Завтра в школе я пройду мимо и даже не кивну тебе.

– Конечно, – Лукас улыбнулся, и в этой улыбке было больше силы, чем во всех угрозах Эндрю. – Но мы оба будем знать, что произошло на этой крыше. И мы оба будем ждать следующего сообщения.

Эндрю выругался, оттолкнул его и направился к выходу с крыши. Его шаги гулко отдавались по бетону. Лукас остался стоять у края, глядя на луну.

Он знал, что эта война не закончится. Она будет продолжаться в коридорах, в туалетах, на задних сиденьях машин и на крышах недостроев. Они были двумя частями одной катастрофы, и пока Москва спала под снежным одеялом, они продолжали медленно, с упоением уничтожать друг друга, называя это ненавистью, потому что признать что-то другое было бы равносильно смерти.

Лукас поправил очки, которые чудом не упали во время их потасовки, и медленно пошёл следом за Эндрю. Впереди был ещё один день притворства, но вкус Эндрю на губах и холодный ветер в волосах напоминали ему, что он — единственный человек в этом городе, который по-настоящему владеет душой самого опасного парня гимназии. И эта власть была слаще любого триумфа.