← Назад к обзору

Две противоположности

Кровавый рассвет и клеймо на двоих

– Ты же понимаешь, что я тебя уничтожу? – прохрипел Эндрю, вжимая Лукаса лопатками в холодную поверхность массивного дубового стола.

Лукас лишь оскалился, запрокидывая голову назад так, что его пепельные волосы разметались по разбросанным эскизам и чертежам.

– Ты уже пробовал, Эндрю. Пока что у тебя получается только доказывать, насколько ты от меня зависим.

Эндрю ответил ударом — не кулаком, а всем телом, входя в него резко и глубоко. Стол жалобно скрипнул, сдвигаясь на пару сантиметров по паркету. В этой комнате, запертой на ключ от внешнего мира, время перестало существовать. Был только запах пота, разлитого алкоголя и та самая первобытная ярость, которая в их случае была единственным доступным языком близости.

Они не останавливались. Алкоголь в крови действовал как анестезия для совести и стимулятор для самых темных инстинктов. Эндрю казался неутомимым, его тело, закаленное постоянными драками и спортом, работало как отлаженный механизм. Он перевернул Лукаса, заставляя его уткнуться лицом в ворс дорогого ковра.

– Смотри на меня, когда я это делаю, – приказал Эндрю, хватая его за подбородок и заставляя повернуть голову.

– Пошел ты... – выдохнул Лукас, но его тело предательски выгнулось навстречу очередному толчку.

Эндрю метил его. Он впивался зубами в бледную кожу плеч, оставляя багровые следы, которые завтра будет невозможно скрыть под воротником школьной рубашки. Он хотел, чтобы каждый, кто посмотрит на Лукаса, видел это клеймо. Собственнический инстинкт, который он так долго подавлял за маской гомофобии, вырвался наружу, превращая секс в акт захвата территории.

Они перемещались по комнате как два раненых зверя, неспособных оторваться друг от друга. От кровати к стене, от стены к полу. В какой-то момент Лукас перехватил инициативу, повалив Эндрю на спину прямо на ворс ковра.

– Думаешь, ты здесь главный? – Лукас навис над ним, его глаза горели лихорадочным блеском. – Ты просто кусок мяса, Эндрю. Харизматичный, богатый, но абсолютно пустой. Только когда ты внутри меня, ты чувствуешь, что существуешь.

– Заткнись! – Эндрю рванул его на себя, впиваясь в губы поцелуем, который больше напоминал попытку вырвать язык.

Его член, казалось, вообще не знал усталости. Каменная твердость, которая не спадала часами, пугала и одновременно сводила Лукаса с ума. Каждый новый раунд был жестче предыдущего. Они не искали удобных поз — они искали трения, боли и того самого момента, когда сознание окончательно отключается.

К середине ночи комната превратилась в поле боя. Простыни были скомканы и сброшены на пол, подушки раскиданы, а на полированной поверхности стола остались отчетливые следы от ладоней Лукаса.

– Еще... – шептал Лукас, когда они снова оказались на кровати. – Не смей останавливаться.

Эндрю рычал, его движения стали рваными. Он вжимал Лукаса в матрас, чувствуя, как его собственные силы на исходе, но возбуждение только нарастало. Он видел, как Лукас ломается под ним, как его рассудительность и спокойствие сгорают, оставляя лишь обнаженные нервы.

– Ты никогда не забудешь эту ночь, – прохрипел Эндрю, оставляя очередной засос прямо на сонной артерии Лукаса. – Ты будешь видеть меня каждый раз, когда закроешь глаза.

– Я и так вижу тебя повсюду, ублюдок, – отозвался Лукас, кусая его за плечо до крови. – Ты — мой личный ад.

К рассвету небо за окном начало окрашиваться в грязно-серый, а затем в нежно-розовый цвет. Музыка внизу давно стихла, сменившись тяжелым похмельем выживших гостей. В комнате воцарилась оглушительная тишина, нарушаемая только их прерывистым дыханием.

Последний порыв страсти застал их у окна. Эндрю прижимал Лукаса к стеклу, которое покрылось инеем с внешней стороны и запотело от их жара с внутренней. Лукас смотрел на просыпающийся город, чувствуя, как Эндрю заполняет его до предела, как его пальцы до боли сжимают его бедра.

Когда развязка наступила, она была тихой и изнуряющей. Эндрю уткнулся лбом в плечо Лукаса, содрогаясь всем телом. Лукас закрыл глаза, чувствуя, как по ногам стекает тепло, и как силы окончательно покидают его.

Они рухнули на кровать, не имея сил даже на то, чтобы натянуть одеяло. Первые лучи солнца пробились сквозь щель в шторах, освещая их переплетенные тела. Кожа обоих была покрыта пятнами — синяками, засосами и мелкими царапинами.

Эндрю лежал сверху, придавливая Лукаса своим весом. Он даже не удосужился выйти из него, оставаясь внутри, чувствуя, как их общая пульсация медленно затихает. Это было странное, почти пугающее единение.

– Ты тяжелый, – едва слышно произнес Лукас, не пытаясь пошевелиться.

– Терпи, – буркнул Эндрю, закрывая глаза. – Это малая цена за то, что ты выжил.

– Мы оба не выжили, – Лукас повернул голову, глядя на профиль корейца. – Такими, как прежде, мы уже не будем.

Эндрю ничего не ответил. Он лишь сильнее прижался к нему, пряча лицо в изгибе шеи Лукаса. В этом жесте не было нежности — только усталость и нежелание возвращаться в реальность, где они снова станут врагами.

– Завтра в школе... – начал было Лукас.

– Завтра не существует, – перебил его Эндрю. – Сейчас есть только это утро. И я не собираюсь выходить, пока не решу, что с тобой делать дальше.

Лукас прикрыл глаза. Его тело ныло, внутри всё горело, но это ощущение наполненности — физической и эмоциональной — было самым честным, что он испытывал за всю свою жизнь.

Они заснули в этой нелепой, болезненной позе, сцепленные друг с другом как две части разорванного механизма, которые наконец-то нашли способ сойтись, пусть даже через разрушение. Рассвет заливал комнату золотом, высвечивая на их телах следы ночи, которую они никогда не признают, но которую оба будут носить под кожей до конца своих дней.