Двоюродная сестра
Зона термического влияния
Тяжелые бронированные створки центрального распределительного узла с грохотом распахнулись наружу, ударившись о внешние бетонные отбойники.
В проем, окутанный клубами рассеивающегося пара и едкой аммиачной взвесью, ворвался штурмовой авангард специального отряда полиции префектуры Канагава. Щиты из баллистического поликарбоната образовали глухую стену, десятки лазерных целеуказателей рассекли полумрак цеха перекрестьем рубиновых лучей.
– Оружие на землю! Работает спецназ общественной безопасности!
Командный рык командира группы захлебнулся на полуслове.
Офицер в тяжелом бронежилете опустил ствол тактического карабина на пару сантиметров, ошеломленно оглядывая открывшуюся картину.
Штурмовать было некого.
На залитом мутной конденсатной жижей полу лежали двенадцать наемников синдиката, плотно упакованные в стандартные полевые пластиковые стяжки. Четверо автоматчиков с верхней технологической галереи находились в глубоком нокауте после светошумового удара. В центре зала, придавленный полуторатонной секцией вентиляционного короба, хрипел главный мутант — его гипертрофированные мышечные волокна сдувались на глазах, источая серый, вонючий дым выходящего из крови стимулятора.
А на покореженном настиле, прямо перед неповрежденной магистралью жидкого аммиака, стояли двое.
Кацуки Бакуго сидел на пустом деревянном кабельном барабане, широко расставив ноги и уронив тяжелые кулаки между коленей. Его боевой жилет был покрыт полосами сажи, титановые накладки на плечах тускло мерцали в лучах тактических фонарей, а из-под полумаски с металлическими клыками вырывалось тяжелое, размеренное, сиплое дыхание.
Рядом, прислонившись спиной к чугунной опорной колонне, замерла Кохэку.
Ее белая укороченная куртка с жетоном «КОХА» была перепачкана машинным маслом, рукава из серого арамида пропитались запахом гари, а прозрачные тактические очки сползли на шею, открывая янтарные глаза с холодным, бесконечно усталым багровым отблеском на дне зрачков. Ее левая рука без перчатки лежала на фиксирующем ремне бедра. Серебряное кольцо на пальце тускло переливалось матовой платиновой синевой — металл медленно отдавал накопленное тепло окружающей среде.
Из-за спин спецназовцев, тяжело дыша и на ходу пряча в карман потертого плаща служебное удостоверение, вышел детектив Наомаса Тсукаучи.
Следом за ним в цех вбежали Изуку Мидория и Шото Тодороки.
– Периметр чист! – Мидория затормозил в трех шагах от Бакуго, его зеленые кудри промокли от утренней мороси, а на скуле темнела свежая ссадина. – Все объездные пути перекрыты, внешняя группа картеля задержана без единого выстрела! Каччан, вы… вы целы?!
Бакуго медленно поднял голову.
Его рубиновые глаза, воспаленные от бессонной ночи и порохового дыма, смерили героя номер один взглядом, в котором презрение смешивалось с абсолютным физическим истощением.
– Опоздал, задрот, – прохрипел Кацуки. – Как всегда, явился к шапочному разбору, чтобы помахать своей зеленой мордой перед камерами.
– Вы уложились меньше чем в сорок секунд, – Шото Тодороки подошел к аммиачной магистрали, присел на корточки и проверил пальцем в перчатке состояние клапанов высокого давления. Холодный пар, струившийся от его правой руки, мгновенно заморозил лужицу конденсата под ногами. – Вентили заблокированы механически. Заряды взрывчатки срезаны с точностью до десятой доли миллиметра. Если бы аммиак пошел в атмосферу, эвакуация трех жилых кварталов заняла бы не меньше шести часов.
– Скажи спасибо моей занудной сестрице, – Бакуго сплюнул темную слюну на бетон. – Она высчитала угол падения вентиляционной трубы с точностью до гребаного миллиметра.
Тсукаучи подошел к Кохэку. Лицо детектива, обычно непроницаемое и строгое, выражало глубочайшее профессиональное потрясение. Он оглядел пришпиленный к полу радиодетонатор — вольфрамовый стержень пробил микросхему и пальцы мутанта насквозь, войдя в бетонное основание на добрых десять сантиметров.
– Хара-сан, – тихо произнес Наомаса. – Вы понимаете, что только что предотвратили катастрофу национального масштаба? Шесть контейнеров с судна в Тибе и эта подпольная лаборатория… Если бы этот объем синтетического «Триггера» попал на черный рынок, Силы самообороны не смогли бы удержать порядок в столичном округе.
– Я понимаю цифры, детектив, – ровным, почти механическим голосом ответила Кохэку.
Она даже не шелохнулась, продолжая удерживать вертикальное положение тела силой натренированной воли.
– Объем изъятого прекурсора — триста восемьдесят литров в жидком эквиваленте. Количество потенциальных разовых доз — около семидесяти тысяч. Логистический коридор через порт Тиба и терминал Кавасаки перекрыт полностью. Изделие номер один и изделие номер два нейтрализованы. Протокол прямого перехвата закрыт. Передайте протоколы изъятия в прокуратуру префектуры. Мое агентство подготовит официальный отчет к шестнадцати часам.
– К каким еще шестнадцати часам?! – взорвался Бакуго, с кряхтением поднимаясь с кабельного барабана.
Его покалеченная левая рука в титановом бандаже висела вдоль тела, но в здоровой правой ладони снова предупреждающе хрустнули искры.
– Ты на ноги свои посмотри, дура! У тебя сосуды на роговице полопались, ты через полчаса носом в асфальт клюнешь! Никаких отчетов! Детектив, грузите этот мусор в автозаки и валите отсюда. Мы возвращаемся на базу.
– Каччан прав, Коха-сан, – Мидория обеспокоенно шагнул ближе, протягивая руку, чтобы поддержать девушку за локоть, но наткнулся на ледяной, предостерегающий взгляд янтарных глаз и неловко замер на месте. – Ментальная нагрузка при управлении сплавом такой плотности… Ваши синапсы перегружены. Вам необходима немедленная капельница с электролитами и детоксикация.
– Я в состоянии дойти до машины самостоятельно, Мидория-сан, – сухо отрезала Кохэку, отталкиваясь спиной от колонны.
Ее шаг был ровным, но каждый, кто хоть раз испытывал откат от собственной причуды, понимал, каких чудовищных усилий ей стоило это ледяное хладнокровие.
– Киришима ждет снаружи?
– Да, – кивнул Тодороки. – Эйджиро и Денки держат внешний кордон прессы у главного въезда на территорию промзоны. Репортеров там уже больше сотни. Вертолеты трех телеканалов кружат над эстакадой.
– Вот же падальщики, – прорычал Бакуго, натягивая металлическую полумаску обратно на лицо. – Если хоть один микрофон ткнется мне в рожу, я расплавлю его вместе с оператором. Пошли, Коха.
***
Тяжелый бронированный фургон агентства «Динамайт» пробивал плотную стену утреннего токийского тумана, двигаясь по верхней скоростной эстакаде в сторону префектуры Сайтама.
За рулем сидел Киришима.
Его багровое парадное кимоно было безнадежно испачкано копотью и машинной смазкой, широкий ворот расстегнут, открывая иссеченную шрамами грудь, а алые волосы, еще недавно уложенные для светского раута, торчали во все стороны привычным диким ежом. В зеркале заднего вида отражались его напряженные, предельно сосредоточенные глаза.
Рядом, на пассажирском сиденье, спал Каминари.
Денки сидел, запрокинув голову на подголовник и приоткрыв рот; из уголка губ стекала тонкая ниточка слюны, а его золотистая бабочка съехала набок, слабо искря остаточным статическим напряжением. Он полностью выгорел, блокируя серверные стойки портовой таможни короткими направленными разрядами, и теперь восстанавливал ресурсы нервной системы единственным доступным ему способом.
В просторном грузопассажирском отсеке фургона, отделенном от кабины бронированной перегородкой, царил густой, целебный полумрак.
Здесь пахло озоном, спиртом из вскрытых медицинских пакетов и тем неповторимым, резким запахом остывающего железа, который всегда оставался после работы причуды Кохэку.
Она сидела на откидной лавке, вытянув ноги в тяжелых штурмовых ботинках.
В вену ее правой руки была введена гибкая пластиковая канюля — прозрачная трубка тянулась к подвешенному под потолком пакету с физиологическим раствором и нейропротекторами, мерно отсчитывая прозрачные капли. Голова девушки была откинута назад, виски пульсировали тупой, тягучей болью, словно в черепную коробку залили жидкий свинец.
Напротив нее сидел Бакуго.
Он уже стащил наплечники и жилет, оставшись в черной борцовке, пропитанной засохшей кровью и потом. Его левая рука лежала на металлическом столике-манипуляторе. Кацуки держал в зубах край марлевого бинта, зубами затягивая фиксирующий узел вокруг обожженного запястья, превозмогая вспышки дикой боли, от которой его рубиновые глаза становились почти черными.
– Дай сюда, – не открывая глаз, тихо произнесла Кохэку.
– Сиди смирно и капай свои мозги, – огрызнулся Бакуго, дергая бинт зубами так, что ткань затрещала.
– Ты пережимаешь локтевую артерию, Кацуки. Через десять минут у тебя начнется онемение пальцев. Дай сюда, говорю.
Она медленно открыла глаза, протянула здоровую левую руку и вырвала край бинта из его зубов.
Ее пальцы двигались скупо, выверено, с той же механической точностью, с какой она формировала лезвия из расплавленного сплава. Она ослабила тугой виток, переложила стерильную подушечку с противоожоговым гелем прямо на обугленные участки кожи и наложила аккуратную восьмиобразную повязку, надежно зафиксировав сустав, но оставив кровоток свободным.
Бакуго не дергался.
Он сидел, глядя в рифленый пол фургона, его челюсти были сжаты так, что желваки казались высеченными из гранита. Лишь тяжелое, прерывистое дыхание выдавало ту колоссальную бурю, которая бушевала внутри этого человека.
– Деку прикрыл нас на выходе, – внезапно нарушил тишину Кацуки. Его голос звучал приглушенно, перекрываемый ровным гулом мощного дизеля под капотом. – Заблокировал прессу своим телом. Стоял там, улыбался в камеры и заливал репортерам про «блестящую совместную операцию трех ведущих агентств».
– Это его работа, – отозвалась Кохэку, откидываясь обратно на спинку лавки и закрывая глаза. – Общество должно видеть Символ. Обществу плевать на грязь в цехах Кавасаки. Им нужна картинка: белозубый герой номер один, чистое небо и побежденное зло.
– МЕНЯ ТОШНИТ ОТ ЭТОЙ КАРТИНКИ! – Бакуго с размаху ударил здоровым кулаком по металлическому столику. Жесть жалобно взвизгнула, прогнувшись под его пальцами. – Мы в дерьме по самые уши! Мы ныряем в ледяную воду, ломаем кости, жжем мясо до костей, а эти костюмированные клоуны выходят на сцену и хлопают в ладоши! Минато… этот жирный червь… он сидел в ложе в двух метрах от меня! Он улыбался моей матери! Он жал руку старику Масару! И в ту же секунду его наемники готовили подрыв цистерн, способных отравить полмиллиона человек!
– Война не закончилась со смертью Шигараки, Кацуки, – Кохэку повернула к нему бледное лицо.
В полумраке отсека ее янтарные глаза светились ровным, безжалостным огнем истины.
– Война просто сменила агрегатное состояние. Раньше это было открытое пламя. Взрывы, падающие здания, разрушенные города. Теперь это коррозия. Невидимая, медленная, разъедающая металл изнутри. Ржавчина не кричит о своем приближении. Она просто превращает несущие балки в труху, пока здание не рухнет само по себе.
Кацуки замер, глядя на нее исподлобья.
– И кто, по-твоему, должен эту ржавчину счищать?
– Мы, – просто ответила она. – Те, у кого есть инструменты для грубой обработки. Деку — это фасад. Он красивый, прочный, он внушает доверие жильцам. Но если фундамент сгниет, фасад не удержит крышу. Ты можешь сколько угодно орать о том, что хочешь первую строчку в рейтинге, Кацуки. Но ты сам знаешь: ты никогда не будешь улыбаться на камеру так, как улыбается он.
Бакуго издал короткий, ядовитый смешок:
– Еще бы. У меня от таких улыбок скулы сводит.
– Вот именно. Ты — таран. Я — расчет прочности. Мы делаем работу, за которую комитет не дает медалей на балах. Восемнадцатое место… второе место… Какая разница, какие цифры горят на голографическом табло в Токио, если в портах Канагавы все еще плавают сухогрузы с синтетическим ядом?
Бакуго медленно откинулся на спинку сиденья.
Он поднял свою покалеченную левую руку, посмотрел на аккуратную повязку, наложенную сестрой, затем перевел взгляд на ее тонкое серебряное кольцо.
– Твое кольцо… – протянул он. – Оно больше не вибрирует.
– Отец снял остаточное напряжение в печи, – ответила Кохэку, слегка пошевелив пальцами. – Термический отжиг при температуре восемьсот пятьдесят градусов с медленным охлаждением в инертной среде. Структура сплава перестроилась. Теперь решетка выдерживает резонанс без микроразрывов. Металл помнит форму, которую ему задали в огне.
– Металл помнит… – пробормотал Бакуго, прикрывая глаза. – Старик Кенджи знает свое дело.
– Он лучший слесарь в префектуре, Кацуки. И ты это знаешь не хуже меня.
Фургон мягко качнулся на повороте, съезжая со скоростной магистрали на узкую пригородную дорогу, ведущую к тихим кварталам Мусутафу.
***
Полдень застал семью Хара в мастерской на первом этаже.
Воздух в гараже был густым, плотным, напоенным ароматами машинного масла, канифоли, жареного чеснока и свежезаваренного зеленого чая с жасмином. На подъемнике висел разобранный патрульный мотоцикл Бакуго — Кенджи методично заменял тормозные магистрали на усиленные титановые трубки, зажав самокрутку в углу рта.
Двери мастерской были распахнуты настежь, впуская теплый весенний ветерок, колыхавший белые занавески на окнах второго этажа.
На деревянном верстаке, среди микрометров, напильников и коробок с калеными болтами, стоял раскрытый ноутбук Тсукаучи.
Детектив сидел на перевернутом деревянном ящике из-под запчастей, держа в одной руке картонный стаканчик с кофе, а другой листая страницы следственного протокола:
– Показания Минато полностью подтвердились. Следственная группа накрыла еще два перевалочных склада в промзоне Йокогамы. Изъято оборудование для синтеза, арестованы шестнадцать человек техперсонала. Картель обезглавлен.
Рядом стоял Масару Бакуго, бережно протирая чистой ветошью защитные очки племянницы:
– Слава богу… Господи, какое счастье, что никто из гражданских не пострадал… Наомаса-сан, вы уверены, что пресса не узнает о деталях операции? Кацуки и Коха… они ведь не спали двое суток.
– Комитет выпустил официальный пресс-релиз час назад, – мягко улыбнулся детектив, поднимая глаза на отца Бакуго. – Вся слава отдана объединенному патрулю префектур. Имена Хары-сан и Бакуго-сана упомянуты в общем списке оперативной группы. Никаких пресс-конференций, никаких прямых включений. Мы защитили их покой настолько, насколько это вообще возможно в эпоху цифровых сетей.
Из жилой зоны дома, неся тяжелый металлический поднос, вышла Мицуки.
На ней было простое хлопковое кимоно темно-синего цвета, волосы заколоты деревянной шпилькой. Она опустила поднос на верстак рядом с ноутбуком следователя: на тарелках дымились горячие онигири с соленой сливой и тунцом, стояли глубокие пиалы с наваристым бульоном на говяжьих костях и запотевший кувшин с ледяным чаем.
– Ешьте, детектив, – безапелляционно скомандовала Мицуки. – Вы выглядите так, будто вас неделю держали в карцере на воде и сухарях. Хватит таращиться в свои протоколы. Работа никуда не убежит.
Тсукаучи благодарно поклонился:
– Спасибо, Мицуки-сан. Ваша забота… как всегда, сокрушительна.
– Это не забота, это санитарная норма, – фыркнула женщина, поворачиваясь к заднему двору, откуда доносился тихий, размеренный металлический перестук. – А эти двое балбесов где?
– На задней веранде, – отозвался из-под брюха мотоцикла Кенджи, не вынимая самокрутки изо рта. – Ритсу ушла к ним полчаса назад с мерной лентой и новым рулоном кевлара. Сказала, что пока не снимет мерки с их разбитых ребер, из дома никого не выпустит.
***
На задней деревянной веранде дома Хара царило то самое священное, ленивое спокойствие, которое бывает только в тихих японских пригородах в середине весны.
Солнечные лучи пробивались сквозь молодую листву старого клена, бросая причудливые кружевные тени на дощатый настил. В саду мерно щелкал бамбуковый водоробот сиси-одоси, наполняясь водой и с глухим стуком ударяясь о замшелый плоский валун.
Кохэку сидела на краю веранды, опустив босые ноги в прохладную траву.
Она сменила штурмовой костюм на широкие домашние штаны из мягкого льна и свободную белую футболку отца, скрывавшую компрессионные бандажи на груди. Ее длинные пшеничные косы были расплетены — тяжелые, золотистые пряди свободно падали на плечи и спину, подсыхая на легком ветру.
Рядом, привалившись спиной к резному деревянному столбу веранды, сидел Бакуго.
Его покалеченная рука была аккуратно уложена на мягкую подушку. На коленях Кацуки лежала широкая керамическая миска, из которой он медленно, с редким для него спокойствием доставал спелые ягоды клубники, отправляя их в рот одну за другой. На его лице больше не было маски свирепого бога взрывов — только чистая, первозданная усталость молодого мужчины, который слишком рано узнал цену человеческой жизни.
Ритсу стояла позади них, держа на плече гибкую портновскую ленту, а в зубах — пучок стальных булавок.
Она методично, сантиметр за сантиметром, измеряла ширину плеч племянника, сверяясь с записями в блокноте:
– Объем грудной клетки в статике уменьшился на полтора сантиметра, Кацуки. Мышечный спазм после перегрузки.
– Плевать, – не поворачивая головы, пробормотал Бакуго, жуя ягоду. – Через два дня отек спадет, мышцы встанут на место.
– Не встанут, если ты будешь продолжать рвать фасции своими кумулятивными залпами, – Ритсу перевела мерную ленту на спину Кохэку, прижав холодный сантиметр к ее лопаткам. – Левое плечо опущено на восемь миллиметров. Симметрия нарушена. Кольцо тянет связки шеи при материализации крупных форм.
– Я компенсирую натяжение корсетом, мама, – ровно отозвалась Кохэку, глядя на то, как по травинке ползет крошечная божья коровка.
– Корсет — это пассивная броня, дура, – подал голос Бакуго, не открывая глаз. – Он держит форму снаружи, но твои кости внутри него гуляют, как бамбук на ветру. Тебе нужен экзоскелетный упор вдоль позвоночника. Чтобы вектор отдачи от материализации шел прямо в тазовые кости, а не в ребра.
Ритсу замерла с лентой в руках.
Она медленно опустила булавки на деревянную скамью, посмотрела сначала на племянника, затем на дочь, и в уголках ее губ дрогнула едва заметная, скупая улыбка мастера:
– Экзоскелетный упор с шарнирным сопряжением на уровне поясничного отдела… Инженерная мысль в этой семье все-таки передается генетически.
– Это не инженерная мысль, тетя Ритсу, – фыркнул Кацуки. – Это элементарный расчет рычагов. Если эта соплячка сломает себе хребет во время совместной операции, мне придется тащить ее на себе до самого лазарета. А она тяжелая, как чугунный радиатор.
– Мой вес составляет пятьдесят четыре килограмма при росте сто шестьдесят восемь сантиметров, Кацуки, – не оборачиваясь, заметила Кохэку. – Плотность костной ткани увеличена на двенадцать процентов из-за постоянного контакта с металлическими ионами причуды. Я легче твоего стандартного комплекта наручей на шестьсот граммов.
– ВОТ ВИДИТЕ?! – Бакуго открыл глаза, яростно зыркнув на Ритсу. – Она помнит вес своих костей с точностью до грамма! Заберите у нее калькулятор, иначе она начнет высчитывать калорийность ягод, которые я жру!
– Сто шестьдесят калорий на сто граммов, Кацуки, – невозмутимо произнесла девушка. – С учетом содержания сахарозы, твоей поджелудочной железе потребуется сорок минут на полную утилизацию глюкозы.
Кацуки поперхнулся клубникой, закашлялся, сердито стукнув здоровым кулаком по деревянному настилу веранды, но ругаться не стал — только грязно выругался сквозь зубы, пряча довольную ухмылку в воротнике толстовки.
Ритсу покачала головой, свернула мерную ленту в аккуратный рулончик и убрала блокнот в карман фартука:
– Чертежи новых костюмов будут готовы к среде. Никаких боевых выходов до конца недели. Это приказ комитета и мое личное распоряжение. Если увижу кого-то из вас в мастерской с разводным ключом или горелкой — заставлю пороть швы на парадных кителях до самого утра.
Она развернулась и легкими, бесшумными шагами ушла в дом, оставив их одних.
Тишина снова опустилась на веранду.
Ветер тихо шелестел кленовыми листьями. Солнце поднялось к зениту, согревая деревянные доски пола приятным, глубоким теплом.
Где-то далеко, на центральных улицах Мусутафу, шумел полуденный город: звенели трамваи, сигналили автомобили, смеялись дети, возвращавшиеся из школы. Мир жил своей обычной, мирной, беззаботной жизнью — той самой жизнью, которую эти двое только что вырвали из когтей хаоса на ржавом причале Кавасаки.
Кохэку медленно подняла левую руку.
Серебряное кольцо на ее безымянном пальце поймало солнечный зайчик, вспыхнув ослепительной белой искрой. Она сжала кулак, чувствуя, как холодный металл мягко, податливо отзывается на движение ее мысли — без боли, без сопротивления, без малейшего намека на усталость материала.
– Мы удержали, – тихо, словно обращаясь к самой себе, произнесла она.
Бакуго не ответил сразу.
Он доел последнюю ягоду, отставил миску в сторону и вытянул свои длинные, закованные в домашний трикотаж ноги на теплые доски веранды. Он запрокинул голову назад, глядя сквозь зеленую листву в бездонную, чистую синеву весеннего неба.
– Удержали, – глухо отозвался Кацуки.
В его голосе не было прежней хрипоты — только спокойная, несокрушимая сила человека, который перешагнул через смерть и нашел свою истинную точку опоры.
– И будем держать дальше. Сколько потребуется.
– Даже если Деку останется на первой строчке?
Кацуки скосил на нее свой багровый глаз, и на его иссеченном шрамами лице расплылась та самая надменная, хищная, непобедимая улыбка, которая когда-то заставила дрогнуть весь мир:
– Черта с два он там останется, Коха. Я даю ему фору ровно до осеннего пересчета. А потом мы переплавим этот гребаный рейтинг заново.
Кохэку чуть заметно опустила подбородок, пряча в уголках губ редкую, теплую полуулыбку.
– Законы металлургии против этого не возражают, Кацуки.
– Еще бы они возражали. Пошли в дом. Там старая карга онигири накрутила. Если не успеем — отец с Тсукаучи все сожрут.
– Идем, – согласилась Кохэку, легко поднимаясь на ноги.
Они шагнули с залитой солнцем веранды в прохладный полумрак дома, плечом к плечу, связанные не просто общей фамилией, но нерушимым сплавом огня, титана и абсолютной верности своему долгу.
Сплавом, который невозможно было разрушить.