Двоюродная сестра
Швы, металл и запах гари
Отчет для полицейского управления Мусутафу занял ровно тридцать две минуты.
Кохэку заполняла электронные бланки с той же механической выверенностью, с какой формировала сплавы в своей руке: ни одного лишнего прилагательного, сухие факты, тайминги с точностью до десятых долей секунды и четко разграниченные зоны ответственности. На строке «Ущерб инфраструктуре» ее пальцы в тонких митенках замерли лишь на мгновение. Она вбила стандартную формулировку: *«Локальные разрушения несущих перекрытий в результате нейтрализации взрывного устройства силами героя Динамайта»*.
Комиссия знала, как работает Кацуки. Город знал. Страна привыкла к тому, что спасение жизней этим парнем всегда сопровождалось счетами за капитальный ремонт.
Выйдя из полицейского участка на рассвете, Кохэку вдохнула прохладный, влажный воздух. На линзах ее очков еще мелькали остаточные системные логи, но она решительным движением стянула оправу с переносицы и убрала в нагрудный карман короткой куртки. Глаза жгло от перенапряжения. Ментальная геометрия не прощала усталости: стоило мыслям хоть немного замутиться, и кольцо на левой руке начинало теплеть, словно предупреждая о потере когерентности сплава.
Она не поехала в свои съемные апартаменты в центре. Вместо этого Коха свернула на кольцевую дорогу, ведущую к восточному пригороду.
Дом семьи Хара представлял собой архитектурный парадокс, возникший в результате брака двух людей с диаметрально противоположными представлениями о прекрасном. Первый этаж занимала просторная, залитая холодным неоновым светом автомастерская с высокими потолками, подъемниками для тяжелой техники и запахом машинного масла, керосина и раскаленного чугуна. Над ней, словно парящая стеклянно-деревянная мансарда, располагалось ателье: царство безупречных линий, рулонов итальянского шелка, армированного арамидного полотна для геройских костюмов и тихого стрекота швейных машин с лазерным наведением.
Когда Кохэку толкнула скрипучую боковую дверь гаража, в помещении было тихо. Только тяжелый металлический стук гаечного ключа нарушал полумрак.
Под брюхом старого пикапа с разобранной трансмиссией виднелись широкие плечи и синие рабочие штаны.
– На шесть часов промахнулась, – донесся из-под машины глуховатый, низкий голос.
Кохэку даже не шелохнулась. Она прислонилась плечом к верстаку, заваленному деталями карбюратора.
– Шесть миллиметров левее арматурного узла. Зато ни одного рикошета, пап.
Кенджи Хара выкатился на тележке из-под днища. Мужчина за пятьдесят, с такими же, как у дочери, спокойными янтарными глазами, в которых начисто отсутствовал алый огонь Бакуго. Лицо его было исчерчено тонкими морщинами, на висках серебрилась седина, а на правой щеке чернел свежий мазок графитовой смазки. Он вытер руки о засаленную ветошь и окинул дочь цепким взглядом опытного механика, оценивающего износ подвески.
– Бинт на правом бедре свежий, – констатировал он, поднимаясь на ноги. Суставы его пальцев хрустнули. – Опять амортизировала на одну ногу? Я же говорил, что у тебя в левой связки держат хуже после того зимнего завала.
– Я укрепила левую штанину компрессионным волокном. Нагрузка распределилась равномерно.
– Ты можешь обмануть диспетчера, Коха. Меня не надо, – отец подошел к верстаку, налил из закопченного термоса густой, пахнущий жжеными зернами кофе в металлическую кружку и молча протянул ей. – Пей. Твоя мать наверху уже два часа режет ткань. Если поднимешься с дрожащими руками, она тебя вместо манекена на булавки посадит.
Кохэку сделала глоток, чувствуя, как горькая волна тепла смывает металлическое послевкусие ночи.
– Кацуки придет в воскресенье? – спросил Кенджи, ковыряя отверткой в разобранном распределителе зажигания.
– Обещал. Точнее, орал, что не придет, а это на его языке означает «буду ровно в девять и попробую не взорвать прихожую».
Отец коротко, беззвучно усмехнулся одними уголками губ.
– Значит, надо убрать из коридора стойку с полиролями. Нитроглицерин от его перчаток разъедает лак. Иди наверх. Ритсу уже слышала, как закрылась дверь.
Лестница на второй этаж была границей двух миров. Запах мазута мгновенно сменился тонким ароматом сухого пара, мела и дорогой лавандовой отдушки.
В просторной мастерской, залитой утренним солнцем, работала Ритсу Хара — младшая сестра Бакуго Мицуки.
Генетика в этой семье была чем-то вроде неумолимого закона физики. Те же резкие, хищные скулы, те же пшеничные волосы — только у Ритсу они были идеально уложены в гладкий строгий боб, не позволявший ни единой волосинке выбиться из пробора. Она стояла спиной к двери, зажав в зубах несколько портновских булавок, и методично, быстрыми движениями распарывала плечевой шов на темно-бордовой мужской рубашке нестандартного кроя — с расширенной проймой под гипертрофированные дельтовидные мышцы.
– Тридцать секунд опоздания от звука шагов на лестнице, – не оборачиваясь, произнесла мать. Ее голос звенел, как натянутая струна. – Ты ходишь с креном на правый бок. Костюм повело?
– Нет, мама. Костюм цел, – Кохэку прошла внутрь, снимая перчатки.
Ритсу выплюнула булавки в магнитную подушечку на запястье и резко развернулась. Ее янтарно-красные глаза впились в дочь с точностью сканера.
– Жакет в копоти. Серый рукав испачкан взрывной пылью. Опять этот несносный мальчишка работал без компенсаторов рассеивания?
– Он спас сорок три человека, – спокойно заметила Коха.
– Он испортил огнеупорную ткань с тройной пропиткой, которую я заказывала из префектуры Аити! – Ритсу взмахнула тяжелыми портновскими ножницами, рассекая воздух в опасной близости от собственного носа. – Этот балбес думает, что если его сердце заштопали лучшие хирурги страны, то ему законы трения не писаны! Снимай куртку. Живо. Я перешью правый погон, пока грязь не въелась в микропоры.
Кохэку послушно расстегнула молнию и протянула короткую куртку матери. Та подхватила вещь с видом полководца, принимающего капитуляцию, но прежде чем швырнуть ее на рабочий стол, ее пальцы на долю секунды задержались на плече дочери — короткое, едва ощутимое, суховатое пожатие. Знак того, что она проверила: кости целы, кровь не сочится. Семейная нежность клана Бакуго всегда маскировалась под инспекцию снаряжения.
– В воскресенье, – Ритсу уже строчила на машинке, не глядя на ткань, – Мицуки грозилась притащить домашние маринованные побеги бамбука. Те самые, от которых у твоего отца неделю изжога. Если она снова начнет орать про то, что ее Кацуки не ест углеводы, я вылью соус ей на замшевый жилет.
– Я прослежу, чтобы папа сидел подальше от бамбука, – пообещала Кохэку.
– Ты лучше проследи, чтобы твой брат не надел на ужин свои металлические наручи, – отрезала мать, щелкнув ножницами. – В прошлый раз он снес ими угол обеденного стола из цельного дуба. Твой отец три дня его шлифовал. Всё, марш в душ и спать. У тебя под глазами тени темнее, чем твой геройский топ.
***
Воскресный вечер начался не со звонка в дверь. Он начался с глухого, вибрирующего хлопка снаружи, от которого зазвенели стеклянные витрины в ателье на втором этаже, и последующего яростного вопля:
– ДА ПРЕКРАТИ ТЫ МЕНЯ ПИХАТЬ, СТАРАЯ КАРГА! Я САМ ДОЙДУ!
– ЕСЛИ БЫ Я ТЕБЯ НЕ ПИХАЛА, ТЫ БЫ ДО СИХ ПОР СИДЕЛ В СВОЕМ АГЕНТСТВЕ И ДРОЧИЛ НА СТАТИСТИКУ ПАТРУЛЕЙ! ШАГАЙ ЖИВЕЕ, НАС ЛЮДИ ЖДУТ!
Кохэку, сидевшая на широком подоконнике гостиной в свободных домашних брюках и просторной черной футболке, даже не оторвалась от планшета, где изучала свежие чертежи полимерных сплавов.
– Минута в минуту, – тихо сказала она отцу, который раскладывал приборы на массивном столе.
Кенджи лишь тяжело вздохнул, молча переставил подальше хрустальную салатницу и положил на край стола рулон толстого демпферного скотча — на всякий случай.
Дверь распахнулась с таким грохотом, будто ее выбили тараном. В прихожую буквально ввалилось семейство Бакуго.
Мицуки выглядела царственно и шумно. На ней был темно-зеленый кардиган, идеально подчеркивавший ее подтянутую фигуру, а пшеничные волосы топорщились в точности так же, как у ее сына. Следом, боком протискиваясь в проем с огромной коробкой сезонных фруктов, семенил Масару Бакуго. Его мягкое, вечно слегка виноватое лицо лучилось искренней радостью, перемешанной с привычным ужасом перед надвигающейся бурей.
И, наконец, замыкал процессию Кацуки.
Он выглядел так, словно его вели на плаху под конвоем. Черные брюки, тяжелые армейские ботинки — и та самая бордовая рубашка, которую сшила Ритсу. Рубашка сидела безупречно, свободно ниспадая на широкие плечи и скрывая контуры массивных рубцов на грудине, но Бакуго дергал воротник так, будто это была удавка. Руки он привычно держал глубоко в карманах, а на переносице красовался свежий пластырь.
– О, явились! – Ритсу вышла из кухни, держа в руках блюдо с запеченной свининой. Ее взгляд мгновенно скользнул по племяннику. – Рубашку не порвал. Надо же. Кацуки, неужели ты научился проходить в двери, не задевая косяки плечами?
– ЗАТКНИСЬ, ТЕТЯ! – немедленно взвился Бакуго, скидывая ботинки одним ударом ноги о порог. – Эта дрянь жмет в подмышках! Вы специально мерки меньше сняли, чтобы меня взбесить?!
– Мерки были сняты в точности по твоему прошломесячному протоколу медосмотра, крикун, – невозмутимо парировала Ритсу, ставя блюдо на стол. – Просто кто-то слишком много жрет протеина и слишком мало думает головой. Мицуки, забирай свои маринады и ставь в холодильник, здесь им не место.
– Это домашний рецепт, я три часа их настаивала! – Мицуки уже разувалась, агрессивно швыряя пальто на крючок вешалки. – Ты хоть раз в жизни можешь просто сказать «спасибо, сестрица», а не включать свою высокомерную дизайнерскую мину?! Привет, Кенджи! Опять пропах бензином? Святой человек, как ты ее терпишь тридцать лет?
– Привык, – мягко отозвался отец Кохэку, пожимая руку робко улыбающемуся Масару. – Проходи, Масару. Я достал те чертежи гибридной турбины, о которых мы говорили. Они в мастерской.
– О, слава богу, – выдохнул Масару, спешно ретируясь за спину свояка в сторону спасительного подвала. – Мы только на минутку спустимся, дорогая! Только глянем на распределитель!
– Идите уже, механики хреновы! – крикнула ему вслед Мицуки, но в ее голосе сквозило привычное, почти ритуальное ворчание.
Кацуки тем временем прошагал в гостиную, тяжело плюхнулся на диван напротив окна и смерил кузину испепеляющим взглядом исподлобья.
– Че пялишься? – прорычал он.
Кохэку медленно отложила планшет. Ее длинные пшеничные пряди, свободно рассыпанные по плечам без привычных геройских зажимов, шевельнулись от сквозняка. Янтарные глаза встретились с рубиновыми.
– У тебя пульс повышен, – спокойно констатировала она. – И правое плечо опущено на два сантиметра. Опять перегрузил сустав на вчерашних учениях?
– Я сказал — заткнись! – Бакуго дернул челюстью, но руку из кармана вынул и небрежно бросил на колено. Пальцы были обмотаны эластичным пластырем, а кожа вокруг старых ожоговых рубцов выглядела сухой и раздраженной. – Нормально все с моим суставом. Лучше скажи, какого хрена твой отчет по парковке до сих пор висит в статусе предварительного? Мне координатор весь мозг выел!
– Я ждала заключения баллистической экспертизы по твоим осколкам. Ты разнес плиту перекрытия в порошок, эксперты не могли собрать контрольные фракции.
– Да потому что это был направленный фугас, тупица! Там не должно было остаться фракций!
– Если бы ты сместил вектор на пять градусов к югу, пыли было бы меньше на сорок процентов.
– ТЫ МЕНЯ УЧИТЬ ВЗРЫВАТЬ БУДЕШЬ?!
– Дети, заткнитесь оба, или я ошпарю вас кипятком от рамена! – донесся из кухни синхронный рявк двух сестер. Интонации Мицуки и Ритсу совпали с пугающей точностью до полутона.
Кацуки заскрежетал зубами, сжав челюсти так, что на скулах заходили желваки, но замолчал. Он откинулся на спинку дивана, запрокинув голову и глядя в потолок.
Кохэку молча встала, подошла к кухонному острову, налила в тяжелый стакан холодной воды с долькой лимона и бросила туда две таблетки солевого электролита — стандартный восстановительный комплекс для причуд, связанных с повышенным потоотделением. Вернувшись, она молча поставила стакан на журнальный столик прямо перед ним.
Бакуго скосил на нее алый глаз.
– Я не просил.
– Тетя Мицуки сказала, что ты три дня подряд отказываешься от капельниц в восстановительном центре. Если у тебя начнется судорога за столом, ты опрокинешь суп. Мама этого не переживет, а я не хочу отмывать ковер. Пей.
Он буравил ее взглядом добрых десять секунд. В воздухе отчетливо запахло паленым сахаром и нитроглицерином — верный признак того, что железы на его ладонях рефлекторно отреагировали на злость. Кохэку даже бровью не повела, продолжая невозмутимо смотреть на него сверху вниз.
Наконец, Кацуки шумно выдохнул сквозь зубы, сгреб стакан широкой мозолистой ладонью и осушил его в три жадных глотка.
– Дрянь кислая, – пробурчал он, грохнув стеклом о дерево.
– Зато калий восстановишь, – Кохэку опустилась на диван рядом с ним, сохраняя дистанцию в полметра — то самое расстояние, которое не нарушало его жестких личных границ, но позволяло удерживать ментальный фокус, если потребуется.
Ужин прошел в традиционной для их семьи манере, напоминавшей контролируемый артобстрел.
Мицуки и Ритсу умудрялись одновременно хвалить стряпню друг друга и беспощадно критиковать подачу. Масару и Кенджи тихо чокались пивом, обсуждая крутящий момент японских двигателей девяностых годов, полностью игнорируя женские крики. Кацуки ел быстро, агрессивно, уничтожая свинину с острым перцем в промышленных масштабах, время от времени огрызаясь на мать, которая пыталась подложить ему овощей.
Кохэку ела медленно, методично разрезая мясо на идеально равные кусочки.
Но за этим внешним хаосом скрывалось нечто другое. То, о чем никто за столом не говорил вслух.
Кохэку видела, как вздрагивали пальцы Кацуки, когда он перехватывал тяжелое керамическое блюдо. Она знала карту его тела лучше многих медиков: операция на разорванном сердце, имплантированные фрагменты сосудов, шрамы от причуды Все за одного, протянувшиеся по его телу уродливыми бороздами. Он выжил. Он стал вторым номером в рейтинге, упрямо дыша в затылок Деку. Но цена, которую он заплатил за эту победу, была впечатана в каждый его мускул.
И ее мать, вечно ругавшая его за испачканные вещи, шила для него одежду со специальными скрытыми эластичными вставками, поддерживающими ключицу. А ее отец, пахнущий маслом, всегда незаметно проверял крепления на его запасных наручах, когда тот оставлял сумку в прихожей.
Они были семьей. Яростной, не умеющей говорить нежные слова, пропахшей гарью и порохом, но монолитной, как титановый сплав.
Когда тарелки опустели, а старшие переместились на кухню пить зеленый чай и спорить о налогах на недвижимость, Кацуки молча поднялся из-за стола и толкнул стеклянную дверь, ведущую на плоскую крышу-террасу над гаражом.
Кохэку последовала за ним через пару минут.
Ночь накрыла Мусутафу прохладным синим куполом. Внизу, в паре кварталов от них, мерцали огни скоростной магистрали, доносился приглушенный гул мегаполиса. Ветер с залива трепал полы бордовой рубашки Бакуго. Он стоял, упершись ладонями в невысокое металлическое ограждение, запрокинув голову к беззвездному небу.
Кохэку подошла и встала рядом, опершись локтями о парапет.
– Твое кольцо, – внезапно нарушил тишину Кацуки. Его голос звучал иначе, чем за столом — глуше, жестче, без наигранной ярости. – Ты изменила базовую кристаллическую решетку.
Кохэку опустила взгляд на левую руку. Серебряный ободок тускло мерцал в свете луны.
– Заметил?
– Я не слепой, – он фыркнул, не поворачивая головы. – Когда ты на той неделе трансформировала его в косу, звук рассекаемого воздуха был выше на полтона. Ты добавила карбид кремния?
– Молибден и углеродные нанотрубки, – спокойно отозвалась она. – Причуда стала требовать больше ментального контроля при кристаллизации, но ударная вязкость выросла на двадцать два процента. Лезвие больше не вибрирует при столкновении с материалами высокой плотности.
– Плевать на вязкость. Скорость отдачи какая?
– Ноль целых две десятых секунды от мысли до полной материализации.
Кацуки медленно опустил голову и повернулся к ней. В темноте его алые глаза казались горящими углями.
– Мало.
– Для пистолета этого достаточно, Кацуки.
– В бою с тварями уровня Шигараки двух десятых секунды достаточно, чтобы тебе оторвали башку вместе с твоими дурацкими мыслями, – жестко отрезал он. Его пальцы побелели, впиваясь в металл перил. – Ты слишком полагаешься на геометрию, Коха. Ты думаешь, как чертежник. Вбиваешь гребаные углы, рассчитываешь сопротивление воздуха… А в реальном месиве нет никаких углов. Там есть только ты, враг и грязь. Если ты хоть на мгновение задумаешься о толщине клинка, когда на тебя несется многотонная туша, ты труп.
Кохэку слушала его молча. Ветер трепал ее пшеничные пряди, бросая их на лицо.
– Моя причуда работает через структуру, – тихо ответила она. – Если я перестану рассчитывать плотность, оружие рассыплется ртутью при первом же ударе. Я не могу взрывать все вокруг просто потому, что мне так хочется. Я должна знать, из чего состоит каждая молекула моего клинка.
– Тогда учись думать быстрее, чем бьет твое гребаное сердце, – рыкнул Бакуго. Он резко выбросил правую руку вперед, ладонью вверх.
Короткая, ослепительно яркая оранжевая вспышка озарила террасу. Хлопок был тихим, контролируемым — не боевой взрыв, а точечный импульс, создавший в воздухе идеальное кольцо дыма, которое тут же унесло ветром.
– Я перестал тратить время на мысли о том, сколько нитроглицерина выделяют поры, еще на первом курсе, – глухо произнес он, глядя на свою подрагивающую ладонь. – Тело должно опережать мозги. Если твоя связь передает мои мысли тебе, почему ты до сих пор не научилась считывать эту скорость?
Кохэку прикрыла глаза.
В ее памяти всплыл тот день во время войны. Она была тогда в резервных штурмовых отрядах на южном рубеже. Когда радиоэфир взорвался паническими криками о том, что Бакуго Кацуки пал, что его сердце разорвано, мир для нее на секунду потерял форму. В ту секунду ее кольцо на пальце действительно распалось, превратившись в бесформенную свинцовую лужицу, обжегшую кожу. Она не могла восстановить структуру почти два часа.
А потом, когда его реанимировали, когда Эджшот совершил невозможное, Кохэку впервые почувствовала эту связь на расстоянии сотен километров.
Это не было мыслью. Это был слепой, дикий, первобытный толчок боли и ярости, пробивший ментальные барьеры. *«Я НЕ СДОХНУ. СЛЫШИШЬ? НЕ СДОХНУ!»* — орал этот огонь в ее голове. И ее оружие собралось заново — тверже, острее и холоднее, чем когда-либо прежде.
– Твоя скорость мысли слишком хаотична, – негромко сказала Кохэку, открывая янтарные глаза. – Если я полностью синхронизируюсь с твоим ритмом, я потеряю собственный расчет. Мы станем двумя взрывами. А двум взрывам не нужна координация, им нужно пустое пространство.
Кацуки дернул углом губ. Это была почти ухмылка — злая, хищная, но лишенная презрения.
– Струсила, что ли?
– Нет. Просто кто-то должен подчищать за тобой обломки и прикрывать слепые зоны.
– Я сам прикрою свои слепые зоны!
– Скажи это своей левой ключице, которая реагирует на смену давления, – парировала Коха, скрестив руки на груди. – Завтра к вечеру пойдет дождь. Ты уже трижды размял шею за последние двадцать минут.
Бакуго замер, его лицо перекосило от раздражения.
– Ты невыносима. Хуже старой карги.
– Я училась у лучших.
Прежде чем Кацуки успел выдать очередную тираду, в кармане брюк Кохэку тонко и требовательно запел зуммер экстренной частоты. Одновременно с этим наручные часы Бакуго, модифицированные агентством поддержки, вспыхнули багровым светом.
Оба среагировали мгновенно.
Семейные дрязги, усталость и тени прошлого испарились за долю секунды. Позы изменились: плечи подобрались, центры тяжести сместились, глаза сузились.
Кохэку вытащила очки, нацепила их на переносицу и коснулась сенсорной панели на дужке. На прозрачных стеклах заплясали красные маркеры высшего приоритета.
– Трасса номер четыре, объездной мост через залив, – быстро заговорила она, ее голос стал абсолютно сухим, лишенным каких-либо эмоций. – Группа беглецов из расформированной ячейки Фронта. Перевозят модифицированный триггер-стимулятор в цистерне. Протаранили полицейский кордон. Гражданский трафик не перекрыт, плотность движения — семьдесят машин в минуту.
Кацуки уже перемахнул через ограждение террасы, приземлившись на узкий карниз крыши гаража. Его ладони слабо заискрили, разогревая воздух.
– Сколько до точки?
– По воздуху — полторы минуты. Наземные патрули не успевают. Мост заблокирован с восточной стороны.
– Мое снаряжение в машине у старика, – рявкнул Бакуго, и в его глазах вспыхнул тот самый смертоносный рубиновый азарт, который заставлял трепетать злодеев по всей Японии. – Нет времени распаковывать наручи.
Кохэку шагнула следом за ним на карниз. Ветер взметнул ее длинные пшеничные пряди.
Она подняла левую руку. Серебряное кольцо отозвалось на приказ мгновенно.
*«Трансформация. Дуговой импульсный карабин. Высокочастотный подавитель кинетической энергии. Длина ствола — восемьсот миллиметров. Питание — ментальный конденсатор».*
Металл взревел, жидкой ртутью метнулся вдоль ее предплечья, сплетаясь в сложнейшую конструкцию с оптическим прицелом, ребристым радиатором охлаждения и эргономичным прикладом, упершимся в ее плечо. Все это заняло ровно ноль целых пятнадцать сотых секунды.
Она взглянула на кузена сквозь технологичные линзы очков, на которых уже высвечивался вектор движения к мосту.
– Тебе не нужны наручи, чтобы расчистить трассу, – ровно произнесла Коха. – Я сниму водителя и прострелю переднюю ось до того, как они въедут в зону плотного потока. Твоя задача — цистерна. Перехвати ее в воздухе, если сдетонирует.
Бакуго оскалился. Страшная, упоительная улыбка человека, рожденного для победы любой ценой, озарила его лицо.
– Не смей командовать мной, сестренка!
Внизу распахнулась дверь мастерской. На порог выскочила Мицуки с половником в руке, а следом — встревоженный Масару и Ритсу, державшая в пальцах связку ключей.
– ЭЙ, ВЫ ДВА ИДИОТА! – заорала Мицуки, задрав голову. – ТОЛЬКО ПОПРОБУЙТЕ ИСПАЧКАТЬ РУБАШКУ, КАЦУКИ! Я ЕЕ ЛИЧНО НА ТЕБЕ СОЖГУ!
– ЗАТКНИСЬ, СТАРАЯ КАРГА, МЫ НА РАБОТЕ! – взревел Бакуго в ответ, и в следующую секунду под его ногами разорвался колоссальный сноп пламени.
Ударная волна сотрясла крышу гаража. Оставив за собой шлейф едкого белого дыма и сверкающих искр, Динамайт взмыл в ночное небо Мусутафу, словно выпущенная из пушки ракета, разрезая тьму оранжевым росчерком.
Кохэку даже не шелохнулась от ветра, ударившего ей в лицо. Она лишь плотнее вжала приклад карабина в плечо, активируя мысленную связь.
Тонкая, невидимая струна натянулась между ними сквозь пространство. В ее сознание хлынул знакомый, оглушающий рев бушующего пламени, ярость нитроглицерина и безумная, несгибаемая жажда победы. Но теперь Кохэку не отгораживалась от этого шторма. Она вплела в него свои холодные изумрудные формулы, выверенные векторы и абсолютную точность прицела.
*«Держи левый фланг, Кацуки. Я на позиции перехвата».*
*«ПРОСТО НЕ ОТСТАВАЙ, КОХА!»*
Кохэку оттолкнулась от карниза, используя импульс причуды для прыжка на высоковольтную вышку, и растворилась в ночи следом за взрывом.
Внизу, на пороге дома, Ритсу медленно опустила руки и тяжело вздохнула, глядя на удаляющиеся в небе вспышки.
– Весь в тебя, Мицуки. Абсолютно невыносимый.
Мицуки опустила половник. На ее лице, освещенном далекими отблесками геройского пламени, медленно проступила гордая, свирепая улыбка.
– А твоя девчонка — вся в тебя, Ритсу. Холодная, как лед, но если ударит — костей не соберешь. Пошли пить чай. Они разберутся за десять минут.
– За восемь, – поправил Кенджи из темноты гаража, доставая набор торцевых головок. – Коха никогда не тратит лишнего времени.