← Назад к обзору

Дьявол что был человеком

Где умирает эхо

Возвращение из Тулума было похоже на пробуждение после долгого, лихорадочного сна. Джеймс Кидд стоял на баке «Мести королевы Анны», и соленый ветер, что раньше казался ему песней свободы, теперь звучал как реквием. Он больше не всматривался в горизонт в поисках торговых судов или испанских патрулей. Его взгляд был обращен внутрь, туда, где на руинах старых легенд вырастало новое, пугающее знание.

Эдвард Тэтч наблюдал за своим квартирмейстером уже несколько дней. Парень изменился. Ушла юношеская жажда приключений, та самая, что заставляла его с горящими глазами слушать байки о морских чудищах. На ее место пришла тихая, стальная решимость, какая бывает у человека, идущего на эшафот с высоко поднятой головой. Кидд почти не говорил, мало ел и часами мог сидеть в каюте, перебирая страницы старого дневника, словно пытаясь прочесть между строк нечто, недоступное обычному глазу.

– Ты вернулся другим, парень, – пробасил наконец Тэтч, подойдя к нему и протягивая кружку с водой. Ром он предлагать не стал – видел, что сейчас это бесполезно. – Эти твои ассасины… они вытряхнули из тебя всю душу или, наоборот, вложили новую?

Кидд принял кружку и сделал глоток. Вода была теплой и пахла деревом бочки.

– Они рассказали мне правду, Эдвард, – тихо ответил он. – Правду о том, кем был Кэнуэй. Не пиратом, которого мы помним. А кем-то… большим.

– Мастером-ассасином в красном капюшоне, который не прятался в тени, – закончил за него Тэтч. – Я слышал, как ты бормотал это во сне. Звучит красиво. Но это не меняет того факта, что сейчас он – чудовище с клешней вместо руки, которое топит корабли ради забавы.

– Это не забава. Это агония, – Кидд посмотрел на Тэтча, и в его глазах капитан впервые увидел нечто похожее на мольбу. – Он был одним из величайших. Он был опорой Братства. А когда он пал, когда его сердце было разбито, мы… мы просто списали его со счетов. Мы оставили его гнить в этой бездне отчаяния. Это наш долг, Эдвард. Мой долг. Вернуть его. Или хотя бы попытаться.

Тэтч долго молчал, его обветренное лицо было непроницаемо. Он видел десятки смертей, он сам отправил на дно сотни людей. Он знал, что такое жестокость, и никогда не искал ей оправданий. Но в словах Кидда звучало нечто иное. Не жалость к монстру, а ответственность за павшего брата.

– И как ты собираешься это сделать? – хрипло спросил он. – Подойдешь к нему и скажешь: «Эй, старина, помнишь, ты был хорошим парнем? Может, хватит уже быть морским дьяволом?» Он вырвет твой позвоночник и украсит им свою мачту.

– Я не знаю, – честно признался Кидд. – Аттабай сказал, что я должен идти к нему не как ассасин к цели, а как брат к брату. Я должен заставить его вспомнить. Не боль, не предательство, а то, кем он был. То, во что он верил.

Джеймс достал из-за пазухи сферу Предтеч. Она тускло мерцала в лучах заходящего солнца.

– Ключ здесь. Я чувствую это. Она молчала, потому что я пытался ее разгадать. А ее нужно… почувствовать.

– Опять эти ваши ассасинские загадки, – проворчал Тэтч, но в его голосе уже не было прежней насмешки. – И что ты предлагаешь? Устроить спиритический сеанс посреди Карибского моря?

– Мне нужно, чтобы ты мне доверился, – твердо сказал Кидд. – Мне нужна тишина. И шторм.

***

Они ждали почти неделю. Море было спокойным, как спящий младенец. Команда роптала, запасы пресной воды подходили к концу, но Кидд был непреклонен. Он сидел в своей каюте, медитируя, держа сферу в руках, пытаясь услышать нечто за пределами привычного мира.

И шторм пришел. Он налетел внезапно, с севера, принеся с собой холодный, пронизывающий ветер и низкие, чернильно-черные тучи. Небо и океан слились в единый бурлящий котел. Волны, высокие, как дома в Нассау, бросали «Месть королевы Анны» со стороны в сторону, скрип дерева напоминал стоны умирающего гиганта.

– Это безумие! – кричал Тэтч, пытаясь перекричать рев ветра и удерживая штурвал. – Нас разнесет в щепки!

– Нет! – голос Кидда прозвучал неожиданно громко и чисто посреди этого хаоса. Он вышел на палубу, и ветер, казалось, обтекал его, не в силах сбить с ног. – Он идет! Я его слышу!

Кидд встал на самом носу, расставив ноги для устойчивости. Он закрыл глаза и поднял сферу над головой.

– Все внутрь! – взревел Тэтч команде. – И не высовываться, что бы вы ни услышали! Это дело нашего квартирмейстера!

Матросы, напуганные не столько штормом, сколько горящими решимостью глазами Кидда, поспешили укрыться в трюме. Тэтч остался у штурвала, вцепившись в него так, словно от этого зависела не только его жизнь, но и душа его друга.

Джеймс сосредоточился. Он отогнал мысли о ветре, о холодных брызгах, о качке. Он следовал совету Аттабая – он не думал, он чувствовал. Он позволил своему сердцу биться в такт ревущему шторму, он представил, что его воля – это маяк, пробивающийся сквозь тьму и воду. Он звал. Не Дейви Джонса, морского дьявола. Он звал Эдварда Кэнуэя, Мастера-ассасина.

Сфера в его руках потеплела, а затем вспыхнула ярким, голубым светом. Мир вокруг начал меняться. Рев шторма не стих, но к нему добавилась новая нота – низкий, вибрирующий звук органа. Палуба под ногами перестала быть твердой, она стала зыбкой, как туман. Запах соли и пороха сменился запахом глубокой воды, озона и вековой тины.

Пространство вокруг Кидда исказилось, словно он смотрел на мир сквозь толщу воды. Силуэт «Мести королевы Анны» растаял, и он обнаружил, что стоит на другой палубе. Холодной, скользкой, покрытой кораллами и ракушками. Он был на «Летучем Голландце».

Корабль-призрак был еще ужаснее, чем казался издалека. Он был живым. Дерево стонало и дышало, по вантам, сплетенным из водорослей, ползали полупрозрачные крабы, а из щелей в палубе сочился призрачный свет. Команда «Голландца» – жуткие химеры, гибриды людей и морских тварей – двигалась по палубе, выполняя свою вечную работу. Они скользили мимо Кидда, не замечая его, словно он был призраком в их мире призраков. Их пустые глаза смотрели сквозь него.

Звук органа вел его. Он шел к капитанской каюте, двери которой были распахнуты настежь. Внутри, спиной к нему, сидел Дейви Джонс.

Он играл. Его рука-клешня и человеческая рука с извивающимся щупальцем-пальцем порхали над клавишами, извлекая мелодию, полную такой вселенской тоски, что у Кидда заломило в груди. Это была музыка разбитого сердца, превратившегося в бездну.

– Ты пришел в мой склеп, ассасин, – прохрипел Джонс, не прекращая играть и не оборачиваясь. – Зачем? Устал от солнца? Решил променять свой жалкий век на вечность в соленой тьме?

Кидд сделал шаг в каюту. Воздух здесь был тяжелым и холодным.

– Я пришел не к Дейви Джонсу, – сказал он так твердо, как только мог. – Я пришел к Эдварду Кэнуэю.

Музыка резко оборвалась на диссонирующем аккорде. Джонс медленно повернулся на своем костяном стуле. Его голубые глаза, в которых плескался холодный огонь, впились в Джеймса. Щупальца на его лице зашевелились быстрее, словно пробуя на вкус дерзость незваного гостя.

– Этого имени здесь нет, – прошипел он. – Оно утонуло. Вместе с честью, верой и прочей мишурой, которой люди прикрывают свой страх смерти.

– Аттабай передавал тебе привет, – сказал Кидд.

Щупальца на лице Джонса на мгновение замерли. В его глазах что-то дрогнуло, но тут же скрылось под вековой маской холода.

– Старый дурак… – пророкотал он. – Все еще сидит на своих развалинах и верит в сказки. Он послал тебя на смерть, мальчик.

– Он послал меня вернуть долг Братства, – Кидд шагнул ближе. – Мы оставили тебя, когда ты нуждался в нас больше всего. Я прочел твой дневник, Эдвард. Я знаю о ней. О храме. О сделке.

Джонс резко встал. Его крабья нога с отвратительным хрустом ударила по полу. Он возвышался над Киддом, как живое воплощение кошмара.

– Ты ничего не знаешь! – взревел он, и от его голоса задрожали стены каюты. – Ты читаешь слова, но ты не чувствовал той боли! Ты не видел, как гаснет свет в глазах, которые ты любил больше жизни! Ты не знаешь, каково это – стать убийцей того единственного, что имело смысл!

Он взмахнул своей клешней, и она со свистом пронеслась в дюйме от лица Кидда, выбив щепки из стены.

– Я предлагал тебе службу! – гремел Джонс. – Сто лет на моем корабле, а потом – свобода! Это щедрая плата за твое любопытство! Но ты выбрал другой путь. Ты решил ковыряться в ранах, которым нет дела до твоего сочувствия!

– Это не сочувствие! – крикнул в ответ Кидд, не отступая ни на шаг. – Это уважение! Уважение к тому, кем ты был!

– КЕМ Я БЫЛ?! – Джонс рассмеялся, и этот смех был похож на скрежет якоря по камням. – Я был глупцом! Пиратом, играющим в ассасина! Ассасином, играющим в героя! Я был никем! А теперь… – он развел руки в стороны, демонстрируя свое уродство. – Теперь я – король! Король этого бескрайнего, мокрого кладбища! Каждая утонувшая душа принадлежит мне! Каждый стон отчаяния – музыка для моих ушей! Это власть, мальчик! Настоящая власть! Не та, что в золоте или землях, а та, что над самой смертью!

– Ты не король. Ты тюремщик, – спокойно сказал Кидд. – И твой главный узник – ты сам.

Он поднял сферу. Она светилась ровным, мягким светом.

– Ты был не просто пиратом или ассасином, Эдвард. Ты стал Мастером. Ты стал надеждой для всего Братства. Ты носил одежды цвета крови не из-за гордыни. А потому что ты был приговором, который не прячется в тени. Ты был маяком.

Слова Кидда падали в тишину каюты, как камни в глубокий колодец. Джонс замер. Его щупальца безвольно обвисли. Он смотрел на Кидда так, словно видел его впервые.

– Ты помнишь их, Эдвард? – продолжал Джеймс, его голос стал тише, почти гипнотическим. – Твои красные одежды. Капюшон, который говорил врагам: «Я здесь. Я пришел за тобой». Он был символом того, что даже пролив реки крови, можно не утонуть в ней. Что можно нести свет во тьму. Посмотри на себя сейчас. Ты стал той самой тьмой. Ты не несешь свет. Ты его гасишь. Ты стал тем, что сам презирал. Тираном, который отнял у себя свободу, а теперь отнимает ее у других.

Внезапно сфера в руках Кидда вспыхнула ослепительно. Она не показала видение. Она ударила прямо в сознание Джонса. Это был не образ, а укол, концентрированный сгусток памяти и чувства.

Не вид красного капюшона, а ощущение его грубой ткани на щеках. Не образ А-Табая, а чувство его тяжелой руки на плече. Не воспоминание о Мэри Рид, а фантомная боль от ее последней, прощальной улыбки. Не предательство, а ледяной холод ее кожи, когда он держал ее на руках в затопленном храме. Триумф. Боль. Братство. Одиночество.

Джонс отшатнулся, схватившись за голову. Он издал страшный, протяжный стон, в котором смешались ярость чудовища и невыносимая боль человека. Его щупальца бились о лицо, клешня скребла по коралловому наросту на груди, там, где когда-то было сердце.

– УБИРАЙСЯ!!! – его крик был уже не голосом, а волной чистой, первобытной силы.

Мир вокруг Кидда треснул, как стекло. Каюта, палуба, сам «Голландец» – все рассыпалось на миллионы соленых брызг. Последнее, что он увидел, были глаза Дейви Джонса. И в них, на одно короткое, бесконечное мгновение, не было ни бездны, ни холода. Только узнавание. И ужас от этого узнавания.

***

Он очнулся на палубе «Мести королевы Анны». Над ним склонилось бородатое, мокрое и чертовски обеспокоенное лицо Эдварда Тэтча. Шторм утих. Небо было чистым, почти белым после грозы, а море лениво покачивало корабль на мягких, пологих волнах.

– Живой, проклятье! – выдохнул Тэтч, помогая ему сесть. – Ты был без сознания всего пару минут. Вспышка света – и ты рухнул, как подкошенный. Шторм стих в то же мгновение. Что там было, Джеймс? Ты его видел?

Кидд медленно поднялся на ноги. Его тело ломило, а в ушах стоял звон, но он был цел. Он посмотрел на свои руки. Сфера Предтеч снова стала просто тусклым шаром.

– Я его видел, – прошептал он. – Я говорил с ним.

– И?.. – с тревогой спросил Тэтч. – Он пытался тебя убить?

– Он пытался не слушать, – Кидд посмотрел на горизонт, туда, где за штормовой завесой скрывался другой мир. – Но он услышал. Я пробился, Эдвард. Я знаю, что пробился.

Тэтч ничего не сказал, лишь тяжело хлопнул его по плечу. В этом простом жесте было больше поддержки, чем в тысяче слов.

А далеко-далеко, в месте, которого нет ни на одной карте, в каюте, где пахло вечностью и горем, наступила тишина. «Летучий Голландец» лежал в дрейфе. Орган молчал.

Дейви Джонс стоял неподвижно посреди каюты. Его рука-клешня бессильно висела вдоль тела. Другой рукой, человеческой, с длинным щупальцем вместо пальца, он медленно, почти неверяще коснулся своего лица. Пальцы прошлись по извивающимся отросткам, по грубой, влажной коже.

Затем он подошел к темному, заросшему ракушками иллюминатору, в котором смутно отражался его силуэт. Он долго смотрел на свое отражение. На чудовище, которое смотрело на него в ответ.

Из его человеческого голубого глаза, глаза Эдварда Кэнуэя, выкатилась одна-единственная слеза. Она не была похожа на соленые брызги, что вечно покрывали его лицо. Она была горячей, чистой, человеческой. Она медленно скатилась по щупальцу, свисавшему со щеки, и упала на покрытый кораллами пол.

Раздалось тихое шипение, словно капля кислоты упала на камень.

Эхо не умерло. Оно только что проснулось. И его крик обещал сотрясти сами основы океана.