← Назад к обзору

Дьявол что был человеком

Где умирает эхо

Тишина после шторма была неестественной. Она давила на уши сильнее, чем рев ветра и грохот волн. «Месть королевы Анны» лениво качалась на маслянистой, почти неподвижной воде, словно океан, измотанный собственной яростью, впал в летаргический сон. Палуба была мокрой и чистой, смытая ливнем, пахла озоном и мокрым деревом. Команда, выбравшись из трюма, молча разбирала порванные снасти, бросая на своего квартирмейстера косые, испуганные взгляды.

Джеймс Кидд стоял, прислонившись к мачте, и смотрел на горизонт, который казался вычерченным по линейке. Тело ломило, в голове стоял гул, но внутри, под ребрами, где еще недавно бушевал страх, теперь царило странное, холодное спокойствие. Он сделал это. Он достучался. Он заглянул в глаза чудовищу и на одно бесконечно короткое мгновение увидел в них человека.

– Ты выглядишь так, будто плясал с самим дьяволом и умудрился не отдать ему свои сапоги, – голос Тэтча, хриплый и усталый, прозвучал рядом. Капитан протянул Джеймсу флягу. – Выпей. Это вода. Ром, боюсь, сейчас только навредит твоей бедовой голове.

Кидд благодарно кивнул и сделал несколько больших глотков.

– Я и плясал, Эдвард, – тихо ответил он, возвращая флягу. – Только он оказался не совсем дьяволом. Или, вернее, не всегда им был.

Тэтч крякнул, поправляя свою все еще влажную, пахнущую дымом бороду. Он окинул взглядом свою команду, которая старательно делала вид, что не прислушивается к их разговору.

– Значит, твоя… магия сработала? – он понизил голос. – Ты пробился к нему?

– Да. Я напомнил ему, кем он был. Я видел, как он… вспомнил. Это было всего на миг, но этого достаточно. Трещина пошла по льду, Эдвард. Теперь он уже не сможет быть прежним.

– Трещина пошла по льду, – повторил Тэтч, мрачно глядя на спокойную воду. – А ты не боишься, парень, что из этой трещины полезет нечто еще более страшное, чем то, что мы уже видели? Ты разбередил рану, которой сотня лет. Такие раны не заживают. Они гноятся.

Слова Тэтча были пропитаны трезвым пиратским прагматизмом, и Джеймс понимал его правоту. Он не исцелил Кэнуэя. Он лишь заставил его снова почувствовать боль, от которой тот бежал целую вечность. И боль, как известно, часто порождает лишь ярость.

***

Глубоко под водой, в мире вечных сумерек и безмолвия, «Летучий Голландец» замер. Корабль не шел своим вечным курсом, он просто висел в толще воды, словно гигантский мертвый кит. Команда, состоящая из гротескных морских химер, застыла на своих местах. Полулюди-крабы перестали скрести палубу, человек-угорь, обвивший ванты, не шевелился, а боцман с головой акулы-молота стоял как изваяние, опустив свою тяжелую плеть. Все они чувствовали это. Изменение. Диссонанс в той силе, что связывала их воедино.

В капитанской каюте царил хаос. Орган, обычно исторгавший из себя мелодии вселенской скорби, теперь ревел и стонал, извергая рваные, диссонирующие аккорды. Дейви Джонс не играл. Он терзал инструмент. Его рука-клешня с оглушительным грохотом обрушивалась на клавиатуру, выбивая из нее вопли боли, а щупальце-палец на правой руке металось по клавишам, создавая визгливую, безумную какофонию.

Он ходил по каюте, от стены к стене, как зверь в клетке. Его крабья нога скрежетала по коралловому полу, оставляя глубокие царапины. Щупальца на его лице не просто извивались – они бились в конвульсиях, хлеща его по щекам, сплетаясь в тугие узлы и снова распадаясь. Он задыхался. Воздуха, которого ему не требовалось уже сотню лет, вдруг стало не хватать.

Воспоминания.

Они ворвались в его сознание не туманными образами, а острыми, как осколки стекла, уколами. Запах сена на отцовской ферме в Уэльсе. Вкус дешевого эля в бристольской таверне. Ощущение рукояти скрытого клинка, впервые пристегнутого к запястью. Смех Тэтча, молодого и еще не носящего прозвище Черная Борода. Лицо Кэролайн, ее разочарование, ее холодность… И ее. Той, чье имя он заставил себя забыть. Ощущение ее волос на своих пальцах, тепло ее кожи, блеск предательства в любимых глазах.

И красный капюшон.

Это было хуже всего. Ощущение грубой ткани, ставшей его второй кожей. Чувство ответственности за сотни жизней. Гордость. Долг. Честь. Слова, которые он выжег из своей памяти каленым железом, теперь кричали в его голове, перекрывая даже музыку органа.

– Молчать! – прохрипел он, ударив клешней по стене каюты. Кораллы треснули, осыпавшись на пол. – Молчать! Его больше нет! Он утонул!

Но эхо не умирало. Оно только набрало силу.

В дверях каюты возникла фигура боцмана.

– Капитан? – просипело существо. – Команда… она не знает, что делать. Море замерло. Приказы?

Джонс медленно повернул голову. Его голубые глаза горели безумным огнем. На мгновение боцман увидел в них не своего капитана, а кого-то другого – человека, полного ярости и боли.

– Приказы? – голос Джонса был тихим, но от этого еще более страшным. – Приказ один. Найдите мне его. Найдите мне этого ассасина. Я хочу видеть его. Я хочу…

Он замолчал, не в силах закончить фразу. Что он хотел? Убить его, чтобы заглушить эту боль? Или… или спросить, как он это сделал? Как он сумел пробиться сквозь панцирь, который не могли пробить ни ядра, ни клинки, ни сама вечность?

– Приготовьте «Голландца», – наконец выдохнул он. – Мы поднимаемся. Охота начинается.

***

Прошло три дня. Три дня неестественного штиля и звенящей тишины. «Месть королевы Анны» дрейфовала, словно проклятая, не в силах сдвинуться с места. Команда была на грани бунта.

– Мы здесь сгнием, Джеймс! – Тэтч мерил шагами капитанскую каюту. – Вода на исходе, ром тоже, что еще хуже! Люди готовы вздернуть тебя на рее, лишь бы что-то изменилось!

Кидд не слушал его. Он сидел за столом, разложив перед собой дневник Кэнуэя. Теперь, после всего, что он узнал от Аттабая и что почувствовал на «Голландце», он читал его другими глазами. Он искал не факты, а эмоции. Он пытался понять, в какой момент Мастер-ассасин сломался окончательно.

И он нашел.

На одной из последних страниц, между описанием какого-то ритуала Предтеч и горькими строками о предательстве, был набросок карты. Небрежный, сделанный дрожащей рукой. Несколько островов, рифы и крест. Но это была не карта сокровищ. Подпись под ней гласила: «Кладбище Шепотов. Место, где даже эхо океана умирает. Где его силы нет. Моя последняя надежда… или моя могила».

– Кладбище Шепотов, – прошептал Кидд.

– Что? – Тэтч остановился. – Что ты там бормочешь?

– Я знаю, куда нам плыть, – Джеймс поднял голову, и в его глазах снова горел огонь. – Эдвард, смотри. Это карта. Место, куда он собирался отправиться, прежде чем… заключил сделку. Место, где магия моря не действует.

Тэтч склонился над картой. Он долго всматривался в очертания островов, хмуря брови.

– Я знаю это место, – проговорил он наконец. – Старики называют его «Зубы Дьявола». Цепь вулканических островов и подводных скал. Туда никто не суется. Течения такие, что корабль разрывает на части за час. А вода… говорят, она там мертвая. Ни рыбы, ни водорослей.

– Это оно, – уверенно сказал Кидд. – Если я хочу поговорить с ним снова, поговорить с Эдвардом, а не с Джонсом, это нужно сделать там. В месте, где он будет отрезан от своей силы. От власти океана.

– Ты спятил, – констатировал Тэтч. – Даже если мы туда доберемся, что дальше? Ты думаешь, он просто приплывет к тебе на чашку чая? Он теперь охотится за тобой, парень! Он не успокоится, пока не сотрет тебя в порошок!

В этот самый момент корабль содрогнулся. Не от волны – их не было. Это была глубокая, низкая вибрация, шедшая откуда-то из-под киля. Кружка с остатками воды на столе подпрыгнула и со звоном разбилась.

Пираты выскочили на палубу. Картина, что предстала их глазам, заставила бы поседеть и самого храброго моряка.

Вода вокруг «Мести» перестала быть водой. Она превратилась в идеально гладкое, черное зеркало. Не было ни ряби, ни волн. Горизонт исчез. Небо отражалось в воде так четко, что казалось, будто корабль висит в пустоте между двух бездонных, усыпанных звездами небес. Штиль стал абсолютным. Воздух застыл, лишенный всякого движения.

– Что за… колдовство? – прошептал один из матросов, испуганно крестясь.

И тогда они его услышали.

Сначала это был тихий, едва различимый звук. Печальная, одинокая мелодия, исполненная на органе. Но она звучала не издалека. Она звучала отовсюду. Из воздуха, из дерева мачт, из самой воды. Она проникала под кожу, заставляя сердце сжиматься от необъяснимой тоски.

А затем из зеркальной глади, прямо по курсу, начал подниматься он. «Летучий Голландец». Он не плыл. Он вырастал из отражения, материализуясь из ничего, словно кошмар, ставший явью.

На его носу стоял Дейви Джонс. Он был неподвижен. Его клешня покоилась на эфесе ржавой абордажной сабли. Щупальца на его лице не извивались – они были напряжены и направлены в сторону «Мести», словно щупы неведомого зверя.

– Джеймс Кидд! – его голос не был криком. Он был ровным, холодным и лишенным всяких эмоций. Но именно поэтому он пробирал до костей. Он разнесся над зеркальной гладью, и от него по воде пошла легкая рябь. – Ты разбудил то, что должно было спать вечно. Ты заставил меня вспомнить. За эту дерзость положена плата.

– Я пришел не за платой! – крикнул в ответ Кидд, выходя вперед. – Я пришел за тобой, Эдвард!

При звуке этого имени Джонс едва заметно вздрогнул.

– Ты произносишь имя мертвеца, – продолжил он своим ледяным тоном. – Ты цепляешься за призрак. Но я могу показать тебе кое-что получше. Я могу показать тебе истинную свободу.

– Свобода в цепях вечного служения? – горько усмехнулся Кидд.

– Это не служение. Это власть, – Джонс сделал шаг вперед. – Власть над жизнью и смертью. Власть над самой стихией. Ты ведь тоже ее ищешь, ассасин. Ты хочешь изменить мир. Я могу дать тебе силу для этого. Стань моим квартирмейстером. Не на сто лет. Навечно. Мы будем править этим океаном вместе. Мы принесем в него свой порядок. Порядок тех, кто стоит над жалкими законами людей и богов.

Тэтч, стоявший позади Кидда, схватился за пистолет. Предложение морского дьявола было чудовищным, но в нем звучала соблазнительная, темная мощь.

Кидд молчал, глядя в пустые, бездонные глаза Джонса. Он понимал, что это испытание. Последнее испытание.

– Твой порядок – это порядок отчаяния, – наконец сказал он, и его голос звучал чисто и твердо. – Твоя свобода – это свобода узника, который полюбил свою камеру. Я не хочу править этим миром, Джонс. Я хочу вернуть в него того, кто мог его спасти. Я хочу вернуть Мастера-ассасина Эдварда Кэнуэя.

Тишина, повисшая после его слов, была оглушительной.

Дейви Джонс замер. А потом он рассмеялся. Это был не прежний сухой, трескучий смех. Это был смех человека на грани безумия – громкий, истеричный, полный боли и ярости.

– Глупец! – выкрикнул он, когда смех оборвался. – Ты все еще веришь в сказки! Ты думаешь, что его можно вернуть?! Его нет! Я – все, что осталось! И я покажу тебе, что бывает с теми, кто пытается воскресить мертвых!

Он резко вскинул руку-клешню.

Вода вокруг «Голландца» вскипела. Из черной зеркальной глубины, разрывая идеальную гладь, поднялось нечто колоссальное. Гигантское, исполинское щупальце, покрытое присосками размером с пушечное ядро, взметнулось в небо, заслоняя звезды. Кракен.

Но он не напал. Щупальце замерло в воздухе, извиваясь, как гигантская змея.

– Ты ищешь место, где умирает эхо, ассасин? – прорычал Джонс. – Ты хочешь встретиться со мной на своей территории? Я даю тебе этот шанс! Беги! Беги, пока можешь! Плыви к своему «Кладбищу Шепотов»!

Щупальце с оглушительным плеском рухнуло в воду, подняв огромную волну, которая ударила в корму «Мести королевы Анны». Корабль дернулся и, подхваченный внезапно налетевшим ветром, понесся вперед, прочь от призрачного судна.

– Но знай! – голос Джонса летел им вслед, становясь все тише, но не теряя своей угрожающей силы. – Я буду за тобой. Я буду тенью твоего киля. Я буду шепотом в твоих парусах. И когда ты доберешься до места, где, как ты думаешь, будешь в безопасности, я буду ждать тебя там. Теперь это игра, ассасин. Море – моя доска, а твоя душа – приз. И я всегда выигрываю.

«Летучий Голландец» начал медленно таять, растворяясь в воздухе, как мираж. Зеркальная гладь исчезла, сменившись нормальной, живой водой. Ветер наполнил паруса «Мести», и корабль, набрав скорость, несся на юг.

Джеймс Кидд стоял на палубе, глядя вперед, туда, где за горизонтом его ждали «Зубы Дьявола». Он не чувствовал страха. Только холодную, звенящую решимость.

Игра началась. И он знал, что финал этой игры определит не только его судьбу, но и судьбу души, запертой в теле морского чудовища. Души, которую он поклялся вернуть домой.