Дьявольский хулиган
Клетка из шёлка
***
Я не пошел открывать сразу. Позволил тишине повиснуть в воздухе, смешаться с тихими, грозными переливами органа. Пусть постоит. Пусть почувствует себя гостем, которого не ждут, просителем у закрытых врат. Каждая секунда ее ожидания за дверью была маленькой крупицей власти, которую я ссыпал в свою копилку.
Наконец, сделав вид, что оторвался от созерцания ночного города, я неторопливо направился в прихожую. Свет там был выключен, и когда я открыл дверь, то оказался темным силуэтом на фоне залитой огнями гостиной. Она стояла в тусклом свете коридорной лампочки, сжимая в руках стопку учебников и тетрадей, словно это был щит, способный защитить ее от меня.
На ней были все те же мешковатые джинсы и простая серая толстовка с капюшоном. На ногах — старые, но чистые кеды. Она выглядела так, будто только что вышла из библиотеки, а не приехала в один из самых дорогих пентхаусов города. Этот контраст был восхитителен. Она была сорняком, упрямо пробившимся сквозь мраморные плиты моего мира.
Ее взгляд был колючим, настороженным. Она смотрела не на меня, а сквозь меня, на роскошь, раскинувшуюся за моей спиной. В ее глазах не было ни восхищения, ни зависти. Только холодная, оценочная констатация факта.
— Проходи, Ириска, не стой на пороге, — мой голос прозвучал слишком громко в тишине. Я сделал шаг в сторону, пропуская ее.
Она на мгновение замерла, услышав это прозвище, ее губы сжались в тонкую линию. Но она промолчала. Видимо, решила, что спорить со мной — пустая трата энергии. Она вошла, и я закрыл за ней дверь. Звук щелкнувшего замка показался мне оглушительно громким. Ловушка захлопнулась.
Она остановилась на пороге гостиной, все еще прижимая к себе учебники. Я включил свет в прихожей и с удовольствием отметил, как она слегка поморщилась, когда ее практичные кеды ступили на полированный итальянский мрамор.
— Разувайся, — бросил я, проходя мимо нее в гостиную. — Не переживай, полы с подогревом. Не замерзнешь.
Я не предложил ей тапочек. Пусть чувствует себя неуютно, пусть ощущает холод и гладкость чужого, враждебного пространства босыми ногами. Но она, кажется, даже не обратила на это внимания. Сняла кеды, аккуратно поставила их у стены и осталась стоять в носках.
— Куда сесть? — ее голос был ровным, деловым. Она изо всех сил пыталась сохранить видимость того, что это просто учебное занятие.
— Куда хочешь, — я махнул рукой в сторону огромного белого дивана, который мог бы вместить всю нашу группу. — Чай, кофе? Вода?
— Ничего не нужно, — отрезала она. — Давай не будем тратить время. У меня его не так много.
— У нас вся ночь впереди, — протянул я, наслаждаясь тем, как напряглась ее спина. — Но если ты торопишься… Что ж, я не против.
Я сел в кресло напротив дивана, закинул ногу на ногу и выжидающе уставился на нее. Она несколько секунд колебалась, а затем подошла к дивану и села на самый краешек, положив свои учебники на стеклянный столик между нами. Она не сняла толстовку, не расслабилась. Вся ее поза кричала о готовности в любой момент вскочить и убежать.
— Итак, — она открыла одну из тетрадей. — Начнем с социологии. У тебя по ней больше всего пропусков и ни одного сданного теста. Чтобы получить допуск к зачету, нужно написать реферат и сдать хотя бы три теста из пяти. Темы рефератов…
— Подожди, — перебил я ее. — Куда такая спешка? Давай для начала познакомимся.
— Мы знакомы. Мы учимся в одной группе третий год, — она даже не подняла на меня глаз, продолжая что-то черкать в своей тетради.
— Я имею в виду, по-настоящему. Например, я Дэймонд. А тебя все зовут Ира. А мне нравится Ириска.
Она наконец подняла голову. В ее карих глазах плескалось такое раздражение, что, будь у нее такая возможность, она бы испепелила меня на месте.
— Меня зовут Ирина. И я попросила бы тебя не называть меня… так.
— А мне нравится, — я улыбнулся. — Это мило. И сладко. Ты любишь сладкое?
Она проигнорировала вопрос.
— Темы рефератов, — упрямо повторила она, возвращаясь к своей тетради. — «Социальная стратификация современного общества» или «Глобализация как основной вектор социальных изменений». Что выбираешь?
— Хм, — я сделал вид, что задумался. — Звучит одинаково скучно. А есть тема «Почему староста Костина такая злая и неприступная»? Я бы с удовольствием написал реферат на эту тему. С практическими примерами.
Она с шумом захлопнула тетрадь.
— Блейк, мы договорились. Я помогаю тебе с учебой, ты не создаешь проблем. Ни мне, ни кому-либо еще. Этот цирк в твои обязательства не входил. Так что либо мы занимаемся, либо я ухожу. И можешь жаловаться декану сколько влезет.
Ого. Зубки показывает. Прекрасно.
— Ладно, ладно, — я примирительно поднял руки. — Не горячись. Стратификация так стратификация. Звучит солидно. Что нужно делать?
Следующие полчаса она, сжав зубы, пыталась объяснить мне основы темы. Говорила быстро, сухо, используя заученные фразы из учебника. Я же откровенно скучал. Я не слушал ее. Я смотрел на нее. На то, как она хмурит брови, когда я задаю очередной идиотский вопрос. На то, как нервно теребит край своей толстовки. На то, как тонкая золотая цепочка поблескивает на ее шее, исчезая где-то под воротником. А под ней… под ней скрывалось то, ради чего все это и было затеяно.
— Ты меня вообще слушаешь? — вырвал меня из раздумий ее резкий голос.
— Конечно, — не моргнув глазом, соврал я. — Ты говорила про социальные лифты. Очень интересно. Кстати, о лифтах. Как тебе вид с тридцать пятого этажа?
Она бросила короткий взгляд в панорамное окно.
— Высоко, — безразлично бросила она. — Так вот, чтобы написать реферат, тебе для начала нужно прочитать вот эту главу. — Она пододвинула ко мне толстый учебник.
Я даже не посмотрел на него.
— Скучно. Расскажи своими словами. Так будет интереснее.
— Я тебе не пересказчица сказок на ночь, — прошипела она.
— А жаль. У тебя приятный голос, когда ты не пытаешься меня убить, — я наклонился вперед, опираясь локтями о колени. — Давай так. Я читаю главу, но при одном условии.
— Еще и условия мне ставить будешь? — она вскинула брови.
— Небольшое. Ты выпьешь со мной кофе.
— Я не хочу кофе.
— А я хочу, чтобы ты выпила со мной кофе, — мой голос стал тише, тверже. — Я не люблю пить один.
Она смотрела на меня долгим, изучающим взглядом. В ее глазах шла борьба. Уступить — значит проявить слабость. Отказаться — значит затянуть эту пытку на неопределенный срок.
— Хорошо, — наконец выдохнула она. — Только кофе. И потом мы продолжим.
— Договорились, — я победно улыбнулся и поднялся. — Пойдем, поможешь мне.
Я направился в сторону кухни, которая была совмещена с гостиной и отделялась лишь барной стойкой. Я знал, что она пойдет за мной. Она не останется одна в моей гостиной, не даст мне возможности что-то сделать у нее за спиной. Она хотела держать меня в поле зрения.
Она остановилась у барной стойки, наблюдая, как я достаю зерна из вакуумного пакета, засыпаю их в кофемашину. Машина была последней модели, дорогая и шумная.
— Какой тебе? Латте, капучино, эспрессо? — спросил я, не оборачиваясь.
— Черный. Без сахара.
Я усмехнулся. Конечно. Все, как она любит. Просто, горько, без излишеств.
— Как скажешь.
Кофемашина с гулом начала свою работу, наполняя воздух густым, терпким ароматом. Я достал две черные матовые чашки. Поставил одну перед ней на стойку.
— Я же сказала, без сахара, — заметила она, когда я поставил рядом с ее чашкой сахарницу.
— А я люблю сладкий, — я демонстративно положил себе в чашку три ложки сахара. — У нас с тобой так много общего. Ты любишь сладкий чай, я — сладкий кофе. Мы почти родственные души.
Она замерла, ее рука, тянувшаяся к чашке, застыла в воздухе. Я снова это сделал. Снова показал, что знаю о ней больше, чем должен. Ее лицо стало непроницаемым, но я видел, как в глубине ее глаз мелькнула тень… не страха. Тревоги. Она оглядела мою кухню, словно ища скрытые камеры.
— Откуда ты…
— Я наблюдательный, — перебил я, отпивая свой приторно-сладкий кофе. — Я замечаю детали. Например, я заметил, что ты всегда берешь в столовой один и тот же чай. И всегда добавляешь два пакетика сахара.
Я лгал. Эту информацию, как и все остальное, мне достал человек, которому я платил. Но ей об этом знать было необязательно. Пусть думает, что я неотрывно следил за ней все это время. Пусть ей станет еще более неуютно от моего внимания.
Она молча взяла свою чашку и сделала маленький глоток. Ее лицо не выражало ничего.
— Кофе остынет, — поторопил я ее. — А у нас еще целая глава по социологии.
Мы вернулись на диван. Атмосфера стала еще более наэлектризованной. Теперь она не просто была настороже. Она была напугана. И это пьянило.
Она сидела, уставившись в книгу, но я видел, что она не читает. Ее мысли были далеко. Она пыталась понять, кто я такой. Откуда столько знаю. Что мне от нее нужно.
И я решил, что пора переходить к основной части представления.
Я взял свою чашку с кофе и, проходя мимо нее, чтобы сесть рядом на диван, а не напротив, «случайно» споткнулся. Чашка наклонилась, и струйка горячей, липкой жидкости плеснула ей на плечо и шею, прямо рядом с воротником толстовки.
— Блять! — вырвалось у нее. Она вскочила, отряхиваясь.
— Черт, прости! — я изобразил на лице вселенское сожаление. — Я такой неуклюжий. Дай сюда, я вытру. Горячо?
Не дожидаясь ответа, я схватил со стола салфетку и шагнул к ней. Она инстинктивно отшатнулась.
— Не трогай! Я сама!
Но я уже был рядом. Одной рукой я перехватил ее руку, не давая мне помешать, а другой, с зажатой в ней салфеткой, принялся стирать липкие капли с ее кожи. Она застыла, как пойманная птица. Ее кожа под моими пальцами была горячей и гладкой. Я чувствовал, как бешено колотится ее пульс под моим большим пальцем, лежащим на ее запястье.
Я действовал медленно, намеренно растягивая момент. Мои пальцы «случайно» скользнули ниже, оттягивая ворот ее толстовки. И вот она. Татуировка. Темная, изящная вязь букв на бледной коже над ключицей. Она была еще более волнующей, чем я представлял. Интимный, дерзкий секрет, который она носила на своем теле.
Я замер, делая вид, что пытаюсь оттереть пятно. Мой взгляд был прикован к надписи. Я вчитывался в каждое слово, в каждый изгиб каллиграфического почерка.
Она попыталась вырваться.
— Пусти. Хватит.
Я не отпускал. Я поднял глаза от ее ключицы и посмотрел ей прямо в лицо. Мы стояли так близко, что я чувствовал ее дыхание на своей щеке. Оно было прерывистым, сбитым.
— *Solus Diabolus corpus meum osculari potest*, — произнес я слова вслух. Тихо, отчетливо, с идеальным латинским произношением.
Мир вокруг нас перестал существовать. Я видел, как расширяются ее зрачки. Видел, как отхлынула кровь от ее лица, делая его мертвенно-бледным. Это был выстрел в упор. Прямо в сердце ее самообладания. В ее глазах был уже не гнев, не раздражение и не тревога. Это был чистый, первобытный ужас. Она смотрела на меня так, словно я только что вырвал ее душу и теперь держал ее в своих руках.
— Откуда… — прошептала она одними губами.
Я отпустил ее руку. Она отшатнулась от меня, как от огня, прижимая ладонь к тому месту, где была татуировка, словно пытаясь спрятать ее, вдавить обратно в кожу.
— Я же говорил, я наблюдательный, — мой голос звучал ровно, почти ласково. — И я знаю латынь. Наследство классической гимназии.
Я подошел к столику, поставил свою почти пустую чашку и повернулся к ней. Она все еще стояла посреди комнаты, маленькая, испуганная, совершенно потерянная в огромном пространстве моей гостиной.
— Опасное заявление, Ириска, — продолжил я, медленно сокращая расстояние между нами. Она пятилась назад, пока не уперлась спиной в холодное стекло панорамного окна. — Бросать такой вызов во вселенную. Никогда не знаешь, кто может его услышать.
Я остановился прямо перед ней. Позади нее раскинулся ночной город, и она казалась хрупким силуэтом на фоне мириадов огней.
— Ты… Ты не понимаешь… Это просто… фраза, — ее голос дрожал.
— Нет, это ты не понимаешь, — я поднял руку и убрал прядь волос с ее лица. Она вздрогнула, но не отстранилась. Она была парализована. — Слова имеют силу. Особенно такие слова. Ты позвала Дьявола, чтобы он целовал твое тело. И он пришел.
Я наклонился к ее уху, мой шепот был едва слышен.
— Глупо было думать, что он не откликнется на зов.
Я чувствовал, как она дрожит всем телом. Победа была полной. Абсолютной. Я сломал ее. Пробил ее броню, растоптал ее безразличие, добрался до самого нутра и посеял там страх.
Она резко оттолкнула меня. В ее глазах на мгновение вспыхнула прежняя ярость, смешанная с отчаянием.
— Я ухожу!
Она бросилась в прихожую, на ходу хватая свои учебники со стола. Я не пытался ее остановить. Позволил ей добежать до двери, обуться, нащупать дверную ручку.
— В четверг. В это же время, — бросил я ей в спину.
Она замерла, не оборачиваясь.
— Я не приду, — ее голос был глухим.
— Придешь, — сказал я так же спокойно. — Мы не закончили с социологией. И если ты не придешь, я найду тебя. Ты же не хочешь, чтобы мы продолжили наш разговор где-нибудь в коридоре университета? Или чтобы я заехал к тебе домой? Я знаю твой адрес, Ирина Алексеевна. Уверен, твоему отцу будет интересно познакомиться с одногруппником дочери, который так печется о ее успеваемости.
Это был удар ниже пояса. Грязный, подлый, но невероятно эффективный. Я видел, как ее плечи поникли. Она поняла, что выхода нет. Что я оплел ее со всех сторон.
Она не сказала ни слова. Просто рванула дверь на себя и выскочила в коридор.
Я остался один. В квартире снова воцарилась тишина, нарушаемая лишь мощными аккордами Баха. Я подошел к окну, к тому самому месту, где только что стояла она. На стекле остался едва заметный отпечаток ее ладони.
Я провел по нему пальцами.
Она придет. Теперь я был в этом уверен. Она придет не из-за чувства долга и не из-за страха перед деканом. Она придет, потому что боится меня. Потому что я загнал ее в угол, и единственный способ выжить для нее — это быть рядом с хищником, чтобы предугадать его следующий ход.
Я усмехнулся, глядя на город.
Игра только началась. И я не собирался торопиться. Я буду мучить ее медленно. Буду ломать ее волю по кусочкам, день за днем, встреча за встречей. Пока от гордой, независимой Иры Костиной не останется ничего, кроме дрожащей тени, которая будет принадлежать только мне.
«Моё тело может целовать только Дьявол».
Что ж, Ириска. Будь осторожна в своих желаниях. Дьявол всегда берет то, что ему обещано. И он очень любит целовать то, что по праву принадлежит ему.