Дьявольский хулиган
Красное на сером
***
Неделя превратилась в пытку. Не для нее. Для меня.
Каждый вечер, ровно в шесть, она появлялась на пороге моей квартиры. Ледяная, собранная, непроницаемая. Она больше не смотрела на меня с ужасом или ненавистью. Она вообще на меня не смотрела. Ее взгляд скользил по мне, как по предмету мебели, останавливаясь где-то за моим плечом. Она приносила с собой запах озона и холодного воздуха, стопку учебников и ауру такого тотального, звенящего безразличия, что оно было громче любой музыки.
Я проиграл.
В тот вечер, когда я раскрыл ее секрет, когда я увидел в ее глазах первобытный страх, я был уверен, что победил. Я думал, что сломал ее, пробил броню и теперь смогу лепить из нее все, что захочу. Какой же я был идиот. Она просто сменила тактику. Вместо стены из колючей проволоки и ярости она возвела вокруг себя гладкую, неприступную стену из отполированного льда. Я бился об нее снова и снова, но мои провокации, мои намеки, мое тщательно выверенное вторжение в ее личное пространство просто соскальзывали, не оставляя и царапины.
– Ириска, какой восхитительный цвет. Тебе идет серый. Он подчеркивает твою… строгость, – говорил я, когда она в очередной раз приходила в безразмерной серой толстовке.
– Мы начинаем с макроэкономики или с философии? – отвечала она, раскладывая свои вещи на стеклянном столике.
– Я приготовил тебе чай. Твой любимый. Сладкий, черный.
– Спасибо, я не хочу, – она открывала учебник. – Итак, кривая Филлипса…
Она превратила наши встречи в стерильную деловую процедуру. Она была репетитором, я – отстающим учеником. Ничего больше. Она объясняла материал четко, сухо, без эмоций. Если я пытался перевести разговор на личные темы, она либо молчала, уставившись в книгу, либо возвращала меня к предмету с настойчивостью робота. Она приходила ровно в шесть и уходила ровно в девять, ни минутой раньше, ни минутой позже. Она больше не пила мой кофе, не притрагивалась к воде. Она не позволяла мне ни единого шанса повторить тот трюк с пролитой чашкой.
А я сходил с ума. Ее ненависть была для меня наркотиком, ее гнев – пищей. Ее безразличие было ядом замедленного действия. Оно выжигало меня изнутри. Я, привыкший вызывать у людей либо страх, либо обожание, либо зависть, столкнулся с полным, абсолютным игнорированием. Она находилась в метре от меня, на моем диване, в моей квартире, но была дальше, чем звезды за панорамным окном.
Я хотел схватить ее за плечи, встряхнуть, закричать ей в лицо, чтобы она снова посмотрела на меня так, как в тот день у кабинета декана. Чтобы в ее глазах снова заплясали черти. Но я понимал, что любое применение силы сейчас лишь укрепит эту ледяную стену. Она ждала этого. Она была готова. Ее прошлое в вольной борьбе теперь обрело для меня новый смысл. Она не была хрупкой жертвой. Она была бойцом, который выбрал пассивную оборону как самую выигрышную стратегию.
И хуже всего было то, что я видел: ей противно. Ей было физически отвратительно находиться здесь. Я видел это в том, как напряжены ее плечи, как она старается не касаться ничего лишнего, как она дышит – поверхностно, словно боясь вдохнуть слишком много моего воздуха. И это осознание било по моему самолюбию сильнее любого удара. Дьявол, которого она сама позвала, оказался ей омерзителен.
Сессия подкралась незаметно. Для меня это был конец. Конец наших вынужденных встреч. Предстоящие зимние каникулы, которые раньше были для меня синонимом свободы и развлечений, теперь казались черной дырой, двумя неделями без нее. Я сдал все зачеты и экзамены играючи. Мне даже не нужна была ее помощь. Моей памяти и поверхностного пролистывания конспектов за час до экзамена было достаточно, чтобы получить свои «отлично», купленные или заслуженные – какая разница. Но я продолжал играть роль тупого студента, потому что это был единственный повод держать ее рядом.
А она… она была рада. Я видел это. В последний день наших «занятий», в среду, когда она собирала свои вещи, я впервые за неделю поймал на ее лице тень эмоции. Облегчение. Чистое, незамутненное облегчение.
– Что ж, Блейк, удачи тебе завтра на последнем экзамене, – сказала она, застегивая молнию на рюкзаке. В ее голосе не было ни капли искренности. Это была формальность.
– Ты так торопишься сбежать от меня, Ириска? – не удержался я.
Она на секунду замерла у двери. Не обернулась.
– Я тороплюсь на каникулы, – ровно ответила она и вышла, аккуратно прикрыв за собой дверь.
Я остался один в своей огромной, пустой квартире. Тишина давила на уши. Я подошел к столику и провел пальцем по тому месту, где лежали ее тетради. Холодное стекло. Никаких следов. Она не оставила в моем мире ничего, кроме зияющей пустоты и нарастающего голода.
***
Четверг. Последний день сессии. Я сдал свой экзамен за пятнадцать минут и вышел в гулкий коридор университета. Бессмысленная толпа студентов, смех, разговоры. Все это было лишь фоновым шумом. Я искал ее. Мне нужно было увидеть ее еще хотя бы раз перед этой двухнедельной пыткой одиночеством.
Я нашел ее у расписания на втором этаже. Она стояла рядом со своей подругой Леной, и они о чем-то оживленно спорили, смеясь. Ира была без очков, и ее лицо казалось мягче, моложе. Она была живой, настоящей. Той, которую она прятала от меня за семью замками. Укол ревности был таким острым, что я физически ощутил его где-то под ребрами. Эта улыбка, этот смех – все это предназначалось не мне.
Я уже собирался подойти, придумав какой-нибудь предлог, когда их разговор прервал третий. Парень с другого потока, которого я пару раз видел в общей курилке. Накачанный, смазливый, с дешевой самоуверенностью во взгляде. Он подошел к Лене и что-то сказал ей, слишком близко наклонившись к ее лицу. Лена отшатнулась, на ее лице появилось брезгливое выражение. Она что-то коротко ответила и потянула Иру за рукав, собираясь уйти.
Но парень преградил им дорогу.
– Да ладно тебе, Леночка, чего ты ломаешься? – его голос был сальным, неприятным. – Я же просто по-дружески погулять зову.
– Я тебе уже сказала, отвали, – вмешалась Ира. Ее голос был спокойным, но в нем уже звенел металл. Она встала чуть впереди Лены, заслоняя ее.
– О, а это у нас кто? Адвокат? – парень переключил свое внимание на Иру. Он окинул ее оценивающим взглядом с ног до головы. – Костина, да? Слышал я про тебя. Говорят, ты серая мышь, а характер как у цепного пса. Может, тебе самой внимания не хватает?
Внутри меня что-то щелкнуло. Ледяной холод начал расползаться по венам. Этот кусок дерьма смеет так с ней говорить.
– Послушай сюда, ушлепок, – Ира сделала шаг вперед, и я увидел, как напряглись ее кулаки. – Ты сейчас разворачиваешься и уходишь в ту сторону, откуда пришел. Иначе я тебе твою смазливую рожу разукрашу так, что родная мать не узнает. Понял?
Парень дебильно заржал, привлекая внимание окружающих.
– Ух ты, какие мы грозные! Да что ты мне сделаешь, мелочь? – и он сделал то, чего делать был не должен. Он протянул руку и грубо схватил Иру за плечо. – Ты сначала со мной разберись, а потом угрожай.
Все.
Красная пелена упала мне на глаза. Мир сузился до одной точки: его грязная рука на ее плече. На *моей* Ире. Мозг отключился. Инстинкты взревели. Я не помню, как преодолел разделявшее нас расстояние. Помню только рев крови в ушах и одно-единственное желание – уничтожить.
Первый удар пришелся ему точно в челюсть. Голова ублюдка мотнулась в сторону, раздался мерзкий хруст. Он отшатнулся, его рука соскользнула с ее плеча. Я шагнул вперед, не давая ему опомниться, и врезал еще раз, под дых. Он согнулся, хватая ртом воздух.
– Дэймонд, нет! Стой! – я услышал ее крик где-то на периферии сознания. Но он не мог меня остановить.
Я схватил его за воротник куртки, впечатал в стену. Его глаза были полны животного ужаса. Это было правильно. Он должен был бояться.
– Ты ее тронул, – прорычал я, занося кулак для следующего удара.
– Блейк, прекрати! Ты его убьешь! – она вцепилась в мою руку, пытаясь оттащить. Ее пальцы были сильными, но сейчас она казалась мне пушинкой. Я стряхнул ее, не глядя.
– Не лезь! – рявкнул я.
Я ударил его еще раз. И еще. Кровь брызнула из его разбитого носа, пачкая стену. Вокруг нас уже собралась толпа, кто-то испуганно ахал, кто-то доставал телефоны. Мне было плевать.
И тут она сделала то, чего я никак не мог ожидать.
Она встала между мной и ним. Спиной к этому мешку с дерьмом, лицом ко мне. Она раскинула руки, заслоняя его собой.
– Я сказала, хватит! – закричала она мне в лицо. В ее глазах была ярость и… что-то еще. Отчаяние.
На мгновение я замер, сбитый с толку. Она защищала его? Этого ублюдка? От меня? Мой мозг, затуманенный яростью, не мог обработать эту информацию. Это было предательство.
– Отойди, Ира, – прошипел я, делая шаг вперед.
– Нет! Успокойся! Посмотри на себя, ты как бешеный!
Мой кулак уже летел в цель. Я целился не в нее. Я целился в лицо ублюдка, которое виднелось за ее плечом. Я был уверен, что она успеет отскочить. Я был уверен, что рассчитал траекторию.
Я не рассчитал.
Она не отскочила. Она сделала крошечное движение в сторону, пытаясь плотнее его закрыть. И мой кулак, предназначенный не ей, врезался ей прямо в лицо.
Мир замер.
Звук был не таким, как я ожидал. Не хруст костей, а глухой, влажный шлепок. Ее голова дернулась в сторону с такой силой, что я испугался, что сломал ей шею. Очки, которые она, видимо, успела надеть, слетели с переносицы, описали в воздухе дугу и со звоном разбились о кафельный пол.
Все звуки исчезли. Рев толпы, хрипы ублюдка за ее спиной, мой собственный пульс в ушах – все стихло. Я смотрел, как она застыла на месте, медленно, очень медленно поворачивая голову обратно. Она не смотрела на меня. Ее взгляд был устремлен в пол.
А потом я увидел кровь.
Сначала одна капля. Густая, темная, почти черная. Она сорвалась с кончика ее носа и упала на серую ткань ее толстовки, расплываясь крошечным, алым цветком. Потом вторая. Третья. А потом кровь хлынула тонкой, непрерывной струйкой. Она текла по ее губам, по подбородку, капала на грудь, на пол. Красное на сером. Красное на белом.
Я стоял и смотрел, как она истекает кровью. Мой кулак, которым я только что ее ударил, горел огнем. В голове была абсолютная, звенящая пустота. Я смотрел на ее профиль, на темные волосы, упавшие на лицо, на струйку крови, на то, как она неподвижно стоит, даже не пытаясь вытереть ее. Она не плакала. Не кричала. Не смотрела на меня.
И это было хуже всего.
Ее молчание, ее неподвижность, ее взгляд, прикованный к полу, были оглушительным приговором. Она не просто была в шоке. Она отгородилась от меня. Она вычеркнула меня из своей реальности. В этот момент я перестал для нее существовать. Я стал просто источником боли, отвратительной, грязной силы, которая причинила ей вред.
Толпа вокруг нас ахнула. Лена подбежала к ней, что-то испуганно лепеча.
– Ира! Ирочка! Боже мой, нос! У тебя кровь!
Ира не реагировала. Она медленно подняла руку, но не к лицу. Она коснулась пальцами разбитых очков на полу. Потом так же медленно опустила руку.
Красная пелена спала с моих глаз, и на меня обрушилась вся тяжесть произошедшего. Я ударил ее. Я. Тот, кто был готов разорвать любого, кто посмеет ее тронуть. Я сам сломал ее. Я смотрел на свои руки, на костяшки, которыми только что изувечил ее лицо, и волна тошноты подкатила к горлу.
Что я наделал?
Я хотел защитить ее. Хотел наказать обидчика. Хотел показать ей, что она – моя. А вместо этого я сам стал ее главным мучителем. Я причинил ей боль. Физическую, настоящую. Не ту, что от колких слов или психологического давления. Я оставил на ней свой след – след из крови и разбитого доверия.
– Ты… – прошептал я. Голос меня не слушался. – Ира…
Она не шелохнулась. Она просто стояла, глядя в пол, и кровь продолжала капать, отсчитывая секунды моего позора. Кап. Кап. Кап. Каждая капля – как удар молота по моей голове.
В ее глазах, когда она мельком взглянула в мою сторону, прежде чем снова уставиться в пол, не было ни страха, ни ненависти. Там было только одно.
Отвращение.
Чистое, незамутненное, всепоглощающее отвращение. Такое, какое испытывают к чему-то мерзкому, слизкому, к тому, что хочется раздавить и забыть.
И в этот момент, стоя посреди замершей толпы, глядя на ее окровавленное лицо и разбитые на полу очки, я понял, что только что совершил самую большую ошибку в своей жизни. Я не просто ударил ее. Я уничтожил тот хрупкий, извращенный мир, который пытался построить вокруг нас. Я дал ей самое мощное оружие против меня – причину ненавидеть меня по-настоящему. И причину больше никогда, ни при каких обстоятельствах, ко мне не приближаться.
Дьявол получил то, что ему обещали. Поцелуй. Только это был поцелуй моего кулака. И теперь он смотрел, как его единственное сокровище истекает кровью у его ног. И не мог сделать ни шага. Не мог произнести ни слова. Он был парализован собственным чудовищным поступком.