← Назад к обзору

Дыхание

Хрупкость совершенства

Шестой час подряд Виктор находился в плену геометрического безумия. Синее свечение хекстековых рун отражалось в его расширенных зрачках, превращая каштановые глаза в два холодных озера. Пальцы, испачканные в меловой крошке и графите, подрагивали, когда он подносил стабилизатор к активному ядру. Каждый миллиметр имел значение. Каждая секунда была на счету, потому что его собственное время утекало гораздо быстрее, чем песок в песочных часах.

Джейс Талис, вальяжно раскинувшись в кресле у окна, лениво перелистывал свежий выпуск «Вестника Пилтовера». Его безупречный костюм и сияющая улыбка на передовице журнала резко контрастировали с измождённым видом напарника.

– Виктор, ты слишком зацикливаешься на деталях, – подал голос Джейс, даже не поднимая взгляда от страницы. – Мы уже доказали жизнеспособность теории. Совет ждёт результатов, а не идеальной калибровки. Ты медлишь, мой друг.

Виктор замер. Внутри него вскипела холодная, острая ярость. Он медлит? Он, который просыпается от собственного кашля в четыре утра, чтобы успеть сделать наброски, пока легкие позволяют дышать? Он, который чувствует, как металлическое крепление на ноге с каждым днём становится всё тяжелее?

– Магия не терпит небрежности, Джейс, – ответил Виктор, и его голос прозвучал суше, чем обычно. – Один неверный расчет, и «результат», которого ждёт Совет, превратит эту лабораторию в воронку.

– Ты всегда был пессимистом, – Джейс захлопнул журнал и поднялся, поправляя золотые запонки. – Ладно, я пообещал Мэл зайти к ней перед ужином. Обсудим бюджет на следующей неделе. Не засиживайся, тебе нужен свежий воздух.

Виктор ничего не ответил. Звук шагов Джейса и стук его дорогой обуви постепенно затихли в коридоре Академии. Тишина, воцарившаяся в лаборатории, была тяжёлой и липкой. Виктор снова склонился над ядром. Ему не нужен был свежий воздух Пилтовера — он всё равно не мог его вдохнуть полной грудью. Ему нужно было решение. Ответ. Спасение.

Внезапно в груди что-то лопнуло. Сначала это было похоже на слабый щелчок, а затем пришла боль — острая, как зазубренный нож. Виктор попытался потянуться к трости, но пальцы онемели. Перед глазами поплыли синие круги, смешиваясь с золотистым светом ламп. Он почувствовал металлический привкус крови во рту.

– Нет... не сейчас... – прохрипел он, хватаясь за край стола.

Чертежи полетели на пол. Стеклянная колба со звоном разбилась, но Виктор уже не слышал этого. Тьма, которую он так долго сдерживал силой воли, окончательно поглотила его, и он рухнул на холодный каменный пол, прямо в объятия безмолвных рун.

Эвил Тенвальд шел по коридорам Академии с легкой улыбкой на губах. В руках он сжимал бумажный пакет с еще теплыми сэндвичами и бутылку дорогого вина — подарок от Кремлина, который тот «случайно» изъял при обыске у какого-то контрабандиста. Эвил знал, что Виктор опять забыл про обед. Он представлял, как Вик будет ворчать, поправляя очки, а потом все же сдастся и позволит себя накормить.

– Вик, если ты опять скажешь, что сыт энергией хекстека, я заставлю тебя съесть этот пакет вместе с содержимым, – весело крикнул Эвил, толкая дверь лаборатории ногой.

Пакет выпал из его рук. Сэндвичи рассыпались по полу, но Эвил этого не заметил. Он бросился к неподвижному телу, лежащему среди осколков и бумаг.

– Виктор! Вик, эй, посмотри на меня! – Эвил упал на колени, подхватывая голову ученого. – Пожалуйста, только не это... Дыши, черт возьми, дыши!

Лицо Виктора было мертвенно-бледным, а на губах запеклась темная, почти черная кровь. Эвил прижал его к себе, не заботясь о том, что пачкает свой дорогой модельный пиджак. Он кричал, звал на помощь, и его голос, обычно такой уверенный и капризный, срывался на отчаянный хрип.

Очнулся Виктор в больничном крыле. Запах антисептиков и стерильной чистоты Пилтовера всегда вызывал у него тошноту. Он попытался пошевелиться, но рука ощущалась невероятно тяжелой.

– Тише, тише... Ты здесь, ты со мной, – раздался знакомый голос.

Виктор с трудом сфокусировал взгляд. Прямо перед ним сидел Эвил. Его светлые волосы были в беспорядке, глаза покраснели от слез, а под ними залегли темные тени. С другой стороны кровати стоял Кремлин. Старший Тенвальд выглядел непривычно серьезным. Его длинные зеленые волосы были стянуты в небрежный хвост, а ехидная ухмылка исчезла, уступив место выражению глубокой тревоги. Кремлин мягко гладил брата по голове, словно пытаясь передать ему часть своей силы.

– Как... как долго? – прошелестел Виктор. Говорить было больно, словно в горле застряли битые стекла.

Эвил мгновенно перехватил его ладонь, сжимая ее так крепко, будто боялся, что Виктор испарится.

– Ты проспал почти сутки, – тихо ответил Эвил. – Врачи... они...

Он не договорил, губы его задрожали. Виктор посмотрел на Кремлина, ища правды. Тот отвел взгляд, что было совсем на него не похоже.

– Сколько мне осталось, Кремлин? – спросил Виктор, и в этой прямоте была вся его заунская натура. – Не лги мне. Я ученый, я привык к фактам.

Кремлин вздохнул, его пальцы на плече Эвила сжались сильнее.

– Врачи говорят, что процесс в легких стал необратимым, Витя. Твой организм... он просто изношен. Год. Может, меньше, если ты не перестанешь сжигать себя в этой лаборатории.

В палате повисла тишина, нарушаемая только тихим всхлипом. Эвил уткнулся лицом в край кровати, и его плечи затряслись в беззвучном плаче. Он не просто плакал — он разрушался.

– Год, – повторил Виктор, глядя в потолок. – Столько формул еще не выведено. Столько...

Он перевел взгляд на Эвила. Тот поднял голову, и Виктор увидел в его глазах такую невыносимую боль, что она была сильнее любого физического недуга.

– Прости меня, – прошептал ученый.

Позже той же ночью квартира Тенвальдов была погружена в траурную тишину. Кремлин сидел на кухне, тупо глядя на чашку остывшего чая. Вагнер, молчаливой тенью стоявший у окна, подошел и положил руку на плечо своего командира.

– Ему нужно поспать, Крем, – негромко сказал Вагнер. – Я добавил в его чай немного успокоительного. Он в своей комнате.

– Он не спит, Вагнер, – Кремлин потер лицо ладонями. – Я слышу его за стеной. Он даже не кричит. Это хуже всего.

Эвил действительно не спал. Он сидел на полу в своей темной комнате, обхватив колени руками. В его голове по кругу крутилась одна и та же цифра: «Год». Всего один год. Двенадцать месяцев. Триста шестьдесят пять дней. Этого было ничтожно мало. Этого не хватало даже на то, чтобы просто надышаться присутствием Виктора, не говоря уже о том, чтобы прожить с ним жизнь.

В какой-то момент его накрыла истерика. Это была немая, удушающая волна отчаяния. Он кусал свои костяшки, чтобы не закричать, его тело сотрясала крупная дрожь. Мир, который он так тщательно выстраивал вокруг Виктора, рассыпался в прах.

Дверь тихо скрипнула. Кремлин вошел в комнату, не зажигая света. Он видел силуэт брата на подоконнике — тонкий, ломкий, лишенный своего привычного лоска.

– Уходи, – выдавил Эвил.

Кремлин не ушел. Он сел рядом на подоконник, подогнув одну ногу под себя. В руках он держал старую, потертую музыкальную шкатулку — единственную вещь, оставшуюся от их матери, которую он берег больше жизни.

– Помнишь, как ты боялся грозы в Зауне? – негромко спросил Кремлин. – Отец тогда напился и орал на всю улицу, а ты забился под кровать.

Эвил ничего не ответил, но его дыхание стало чуть ровнее.

Кремлин открыл крышку шкатулки. Раздалась тонкая, хрустальная мелодия, прорезавшая тишину комнаты. И тогда Кремлин запел. У него был на удивление чистый и мягкий голос, лишенный привычного сарказма. Это была старая заунская колыбельная о серебряной лодке, которая увозит детей туда, где нет дыма и боли.

Когда последние ноты затихли, Эвил медленно повернул голову. В лунном свете его лицо казалось прозрачным.

– Я не смогу без него, Крем, – прошептал он, и в этом признании было столько детской беззащитности, что у Кремлина защемило сердце. – Он — всё, что у меня есть. Мой свет. Мой Вик. Если его не станет, меня тоже не будет.

Эвил подался вперед и уткнулся лбом в плечо брата. Кремлин крепко обнял его, зарываясь носом в светлые волосы. В этот момент он не был генералом миротворцев или опасным интриганом. Он был просто старшим братом, который готов был сжечь весь Пилтовер дотла, лишь бы его маленький Эвил перестал страдать.

– Послушай меня, – Кремлин взял лицо брата в свои ладони, заставляя его посмотреть на себя. – Я обещал тебе, когда мы уходили из Зауна, что больше никто не причинит тебе боли. Я не могу остановить болезнь, Эвил. Я не бог.

Он сделал паузу, и в его глазах на мгновение вспыхнул тот самый опасный огонь, который заставлял подчиненных дрожать от страха.

– Но я Тенвальд. И я обещаю тебе: я сделаю всё возможное и невозможное. Я найду лучших врачей, я переверну все архивы хекстека, я заставлю Талиса и Медарду отдать все ресурсы. Мы найдем способ. Я не дам ему уйти просто так. Слышишь?

Эвил судорожно вздохнул, вцепляясь в рукава куртки Кремлина.

– Ты обещаешь?

– Даю слово, – твердо сказал Кремлин. – А теперь иди и ложись. Тебе нужны силы. Завтра нам обоим нужно быть рядом с ним.

Эвил кивнул. Успокоительное, подмешанное Вагнером, наконец начало действовать. Его веки потяжелели. Кремлин помог ему лечь и укрыл одеялом, задержавшись на минуту, чтобы убедиться, что брат уснул.

Выйдя в коридор, Кремлин столкнулся с Вагнером. Тот молча протянул ему еще одну чашку чая.

– Ты ведь знаешь, что медицина Пилтовера бессильна, – тихо сказал Вагнер.

Кремлин прислонился спиной к стене и закрыл глаза. Его лицо снова превратилось в маску холодного безразличия.

– Медицина — да. Но есть вещи постарше и потемнее Пилтовера. Те, о которых в Зауне шепчутся только в самых глубоких стоках.

– Крем... ты же не серьезно? – в голосе Вагнера послышалась тревога.

– Ради счастья брата я готов спуститься в любую бездну, Вагнер. Даже если мне придется заключить сделку с самим дьяволом.

Кремлин посмотрел на закрытую дверь комнаты Эвила и сжал кулаки так, что побелели костяшки. В эту ночь в квартире Тенвальдов было заключено молчаливое соглашение: война со смертью только начиналась, и они не собирались проигрывать.

А в больничном крыле Виктор смотрел в окно на далекие огни Нижнего города. Он знал, что его время конечно. Но, вспоминая тепло рук Эвила и вкус его поцелуев, он впервые в жизни почувствовал не страх перед концом, а яростное, жгучее желание жить. Не ради науки. Не ради прогресса. А ради того, чтобы еще хотя бы раз увидеть, как смеется его «булочка с корицей», проклиная дождь и напыщенность Пилтовера.