← Назад к обзору

Дыхание

Стеклянные цветы и шепот бездны

– Вик, если ты еще раз попытаешься дотянуться до этой полки без трости, я привяжу тебя к кровати. И поверь, это будет совсем не тот сценарий, о котором ты мечтаешь, – Эвил старался звучать строго, но дрожь в голосе выдавала его с головой.

Виктор замер, его рука, тонкая и бледная, застыла в нескольких сантиметрах от тяжелого тома по органической химии. Он медленно обернулся, опираясь на край стола. В просторной, залитой светом квартире Тенвальдов он выглядел как пришелец из другого мира — слишком хрупкий для этих высоких потолков и дорогих ковров. На нем была шелковая пижама Эвила, которая висела на его плечах, подчеркивая болезненную худобу.

– Я просто хотел уточнить формулу абсорбции, – тихо ответил Виктор, позволяя Эвилу подойти и перехватить его под локоть. – Мой мозг не выписали из больницы вместе с телом, Эвил. Он требует работы.

– Твой мозг требует покоя, – отрезал блондин, осторожно усаживая ученого в глубокое кресло у окна. – Кремлин распорядился, чтобы ты не вставал без надобности. И я с ним согласен. Здесь не лаборатория Академии, здесь... здесь наш дом. По крайней мере, на то время, пока ты не окрепнешь.

Виктор посмотрел на Эвила. Тот выглядел изможденным: под глазами залегли тени, а привычная безупречная укладка сменилась хаосом светлых прядей. Прошла неделя с того страшного обморока, и каждый день этой недели был для Эвила борьбой за каждый вздох Виктора. Тот факт, что ученый согласился переехать из своей каморки в Пилтоверские апартаменты Тенвальдов, был маленькой победой. Виктор понимал, что умирает, и, как ни странно, это знание лишило его гордости. Ему хотелось тепла. Ему хотелось чувствовать запах Эвила, а не машинного масла, в свои последние месяцы.

– Где твой брат? – спросил Виктор, переводя взгляд на дверь. – Я не видел его со вчерашнего вечера.

Эвил помрачнел, поправляя плед на ногах Виктора.

– Кремлин... он сам не свой. Бросил Адама вчера. Просто выставил его вещи за дверь без объяснений. Вагнер говорит, что он целыми днями пропадает в архивах или в Нижнем городе. Он ищет способ, Вик. Он не может смириться.

Виктор грустно улыбнулся, глядя на свои подрагивающие пальцы.

– Некоторые уравнения не имеют решения, Эвил. Смерть — это константа, а не переменная.

– Замолчи, – Эвил резко опустился на пол у его ног, кладя голову на колени ученому. – Просто замолчи. Кремлин найдет выход. Он всегда находит.

В это время в самых темных глубинах Зауна, там, где воздух был настолько густым от химикатов, что его можно было резать ножом, Кремлин Тенвальд шел по сточным канавам. Его длинные зеленые волосы были спрятаны под глубоким капюшоном, а рука неизменно лежала на рукояти кинжала. За ним, словно тень, следовал Вагнер.

– Крем, это безумие, – негромко произнес темнокожий гигант. – Мы уже обошли всех. Лучшие хирурги Пилтовера разводят руками. Даже те черные трансплантологи из Стоков сказали, что легкие Виктора — это труха. Ты только зря тратишь время и злишь Совет.

– Плевать я хотел на Совет, – прошипел Кремлин, не оборачиваясь. – Если Пилтовер не может помочь, значит, поможет Заун. Здесь жизнь всегда стоила дешево, но выживать здесь умеют лучше всех.

Они остановились перед тяжелой железной дверью, покрытой склизким налетом. Кремлин трижды ударил по металлу. Через минуту окошко отодвинулось, и на них уставился мутный глаз.

– Убирайтесь, – проскрипел голос. – Синджед не принимает гостей. Тем более миротворцев.

– Передай ему, что пришел тот, кто помнит его «помощь» в приюте, – холодно сказал Кремлин. – И если он не откроет, я взорву эту дверь вместе с его драгоценными колбами.

Дверь со скрипом отворилась. Внутри лаборатория алхимика напоминала кошмарный сон: в банках со спиртом плавали части тел, а в углу что-то глухо клокотало в огромном чане. Синджед сидел за столом, его лицо было скрыто бинтами, а от фигуры исходил запах тлена и едких реагентов.

– Кремлин Тенвальд, – Синджед даже не поднял головы. – Ты вырос. И стал... цепным псом Пилтовера. Зачем ты здесь? Хочешь арестовать меня за незаконные опыты?

– Мне плевать на твои опыты, старик, – Кремлин подошел вплотную, опираясь руками о стол. – Мне нужен способ спасти человека. Его легкие сгнили от серого неба. Его тело отказывает.

Синджед издал звук, похожий на сухой смешок.

– Ты пришел за чудом? У меня есть Мерцание. Оно даст ему силу на час, а потом убьет быстрее, чем болезнь. Это не спасение.

– Я знаю про Мерцание, – Кремлин прищурился. – Я слышал легенды о другом. О тех, кто создавал жизнь из металла и плоти. О тех, кто мог заменить орган так, что он работал вечно.

Алхимик замер. Его единственный здоровый глаз медленно поднялся на Кремлина. В лаборатории стало пугающе тихо.

– Ты говоришь о запретном искусстве, мальчик. Был один человек. Мой... коллега. Его звали Айзек Скэриэл. Он был безумцем даже по меркам Зауна. Он верил, что плоть — это лишь временный сосуд, который нужно модернизировать. Он создал себе механическое сердце, которое билось шестьдесят лет без единого сбоя.

– Где он? – голос Кремлина дрогнул от надежды.

– Мертв, – отрезал Синджед. – Шесть лет назад в его лаборатории произошел взрыв. Хекстек и Мерцание — плохая смесь, если не знать пропорций. От него не осталось ничего, кроме легенд и обгоревших чертежей.

Кремлин ударил кулаком по столу, опрокинув пустую пробирку.

– Нет! Должен быть кто-то еще!

– Больше никого, – Синджед снова склонился над своими записями. – Уходи.

– Это для Виктора, – внезапно произнес Кремлин.

Рука Синджеда с пером дрогнула. Чернильное пятно расплылось по бумаге. Он медленно отложил перо и посмотрел на Кремлина с каким-то странным, почти человеческим выражением боли в глазу.

– Виктор... – прошептал алхимик. – Мой маленький помощник. Мальчик, который всегда задавал слишком много вопросов.

Он долго молчал, словно борясь с чем-то внутри себя. Затем встал и подошел к шкафу, вытаскивая оттуда запыленную металлическую коробку.

– Скэриэл был гением, но он был и трусом. Он боялся смерти так сильно, что запечатал копию своего сознания в хекстековое ядро. Если тело разрушено, разум остается в ловушке.

– Ты хочешь сказать, что его можно вернуть? – Кремлин подался вперед.

– С помощью Мерцания высокой очистки и стабильного хекстек-кристалла можно реанимировать нервную систему даже через годы, если сохранились фрагменты коры головного мозга. А Айзек... он позаботился о том, чтобы его «фрагменты» хранились в стазисе. Его лаборатория в Нижних Уровнях была завалена камнями, но я знаю, что его саркофаг уцелел.

Синджед протянул Кремлину помятую карту.

– Иди в Четвертый сектор. Там, под обломками старой мануфактуры, ты найдешь то, что ищешь. Но помни, Тенвальд: Айзек Скэриэл — это не человек. Это машина, наделенная злобой и интеллектом. Если ты вернешь его, цена может быть выше, чем жизнь твоего друга.

– Я заплачу любую цену, – Кремлин выхватил карту и кивнул Вагнеру.

Когда они вышли, Синджед долго смотрел им вслед.

– Бедный Виктор, – прошептал он. – Ты всегда притягивал к себе тех, кто готов разрушить мир ради тебя.

Тем временем в Пилтовере ночь вступила в свои права. В квартире Эвила было тихо и тепло. Виктор полулежал на кровати, прислонившись спиной к мягким подушкам. Эвил сидел рядом, аккуратно расстегивая крепление на его ноге. Это стало их ритуалом — интимным и болезненным одновременно.

– Тебе лучше? – спросил Эвил, осторожно массируя затекшую кожу под металлом.

– С тобой мне всегда лучше, – Виктор протянул руку и коснулся щеки блондина. – Знаешь, я никогда не думал, что буду чувствовать себя так... спокойно. Раньше я боялся, что не успею изменить мир. Теперь я боюсь только того, что не успею запомнить цвет твоих глаз в лунном свете.

Эвил поднял на него взгляд. Его глаза действительно светились в темноте — мягко и преданно.

– Ты не должен об этом думать, Вик. Кремлин что-нибудь придумает. Он уже нашел какого-то специалиста в Зауне.

– Эвил, – Виктор перехватил его руку и поднес к своим губам, целуя пальцы. – Пообещай мне одну вещь.

– Всё, что угодно.

– Если... когда придет время... не дай своему брату совершить глупость. Не позволяй ему превратить меня в монстра ради того, чтобы я просто дышал. Я хочу остаться человеком. Твоим человеком.

Эвил почувствовал, как к горлу подступил комок. Он придвинулся ближе, обнимая Виктора, утыкаясь носом в его шею. От ученого пахло лекарствами и тем самым озоном, который Эвил полюбил больше всех ароматов мира.

– Я не дам тебе умереть, – прошептал Эвил в ключицу Виктора. – Слышишь? Я просто не позволю. Мы будем жить. Мы поедем к морю, как ты хотел. Ты будешь писать свои формулы, а я буду ворчать, что ты опять забыл про обед. Так и будет.

Виктор ничего не ответил. Он просто крепче прижал Эвила к себе, наслаждаясь моментом. В эту ночь они не были моделью и ученым, не были беглецами из Зауна. Они были просто двумя душами, пытающимися согреться перед лицом наступающей вечной зимы.

А далеко внизу, в Четвертом секторе Зауна, Кремлин и Вагнер расчищали завалы. Тяжелые камни поддавались с трудом, но ярость и отчаяние придавали Кремлину сил. Наконец, лом ударился о что-то металлическое.

– Вагнер, сюда! – крикнул Кремлин.

Под слоем пыли и щебня показалась гладкая поверхность черного саркофага. На его крышке был выгравирован символ: сердце, оплетенное шестернями.

– Это оно, – Кремлин тяжело дышал, его лицо было испачкано в саже. – Помоги мне открыть.

С тихим шипением из саркофага вышел холодный пар. Когда туман рассеялся, они увидели его. Айзек Скэриэл выглядел как восковая фигура: мертвенно-бледная кожа, длинные костлявые пальцы и шрамы, покрывающие всё тело. Но самым пугающим было то, что вместо левой половины грудной клетки у него была прозрачная панель, за которой виднелось неподвижное механическое устройство.

– Он выглядит как труп, – прошептал Вагнер, невольно отступая назад.

– Он и есть труп, – Кремлин достал из сумки колбу с ярко-фиолетовым Мерцанием и хекстек-кристалл, который он украл из лаборатории Джейса Талиса еще вчера. – Но сейчас мы это исправим.

Кремлин дрожащими руками подсоединил кристалл к разъему на саркофаге и начал вводить Мерцание в систему жизнеобеспечения. Сначала ничего не происходило. Тишина подземелья давила на уши.

Затем раздался щелчок.

Механическое сердце внутри груди Айзека дернулось. Один раз. Второй. Внутри кристалла вспыхнул яростный синий свет, который начал смешиваться с фиолетовым свечением жидкости в трубках. По телу «мертвеца» прошла судорога.

Кремлин затаил дыхание. Он видел, как под бледной кожей Айзека начали пульсировать вены, наполняясь ядовитой смесью. Пальцы Скэриэла дрогнули, царапая дно саркофага.

Внезапно Айзек распахнул глаза. У него не было зрачков — только сплошное, режущее сияние хекстека. Он резко сел, издавая звук, похожий на скрежет металла о металл. Его взгляд, лишенный человечности, сфокусировался на Кремлине.

– Кто... посмел... прервать... тишину? – голос Айзека был хриплым, ломаным, словно он разучился говорить за эти шесть лет.

Кремлин не отвел взгляда. Он выпрямился, стараясь скрыть внутренний трепет.

– Мое имя Кремлин Тенвальд. И ты мне нужен, Скэриэл. Ты вернешься в мир живых, чтобы спасти того, кто важнее всех нас.

Айзек медленно повернул голову, осматривая свои руки. На его губах появилась жуткая, ломаная улыбка.

– Спасти? – он издал лающий смех. – Я не спасаю, мальчик. Я совершенствую. Покажи мне свою «жертву».

Кремлин сглотнул, понимая, что только что открыл дверь в ад. Но, вспоминая бледное лицо Виктора в больничной палате и слезы в глазах Эвила, он лишь тверже сжал кулаки.

– Идем. У нас мало времени.

В Пилтовере в этот момент Виктор внезапно проснулся от резкого холода. Ему показалось, что в комнате кто-то есть. Он посмотрел на спящего рядом Эвила, чье лицо в темноте казалось безмятежным. Но где-то на грани сознания, в самом сердце его хекстековых теорий, Виктор почувствовал странный резонанс. Словно где-то далеко забилось сердце, которого не должно было существовать.

– Что ты наделал, Кремлин? – прошептал Виктор в пустоту, и страх, холодный и липкий, впервые за долгое время пересилил его физическую боль.

За окном снова начал собираться дождь. Пилтовер засыпал, не зная, что из глубин Зауна к нему приближается нечто, способное навсегда изменить законы жизни и смерти. И в центре этого шторма стояли двое братьев, готовых на всё ради любви, не осознавая, что цена спасения может оказаться страшнее самой утраты.