← Назад к обзору

Эксперимент

Шелковые объятия запретного плода

Тишина лаборатории была обманчивой. За толстыми стенами, высеченными в скале, кипела жизнь Отогакуре, но здесь, в полумраке, освещенном лишь флуоресцентным сиянием колб, Орочимару предавался своему самому сокровенному ритуалу. Избавившись от корсета лишь на краткий миг, чтобы дать телу передышку, он снова почувствовал невыносимый зуд — не физический, а эстетический. Ему не терпелось примерить новый комплект, доставленный контрабандой из Страны Огня, предназначенный для самых изысканных дам высокопоставленных чиновников.

На этот раз это был шедевр из черного атласа и тончайшего алого кружева, напоминающего капли крови на ночном снегу. Орочимару медленно, почти благоговейно, коснулся ткани. Его пальцы, длинные и бледные, скользили по вышивке. Его новое тело, женственное и податливое, казалось идеальным холстом для подобного искусства. Однако была одна деталь, которая делала этот процесс по-настоящему порочным.

Взгляд Саннина упал на поднос, который он приказал принести незадолго до ухода Кабуто. Там дымилась миска густого рамена с экстра-порцией жирной свинины, стояли тарелки с жареными креветками в густом тесте и целая гора сливочных пирожных, украшенных засахаренными фиалками. Его желудок, уже изрядно растянутый предыдущей трапезой, отозвался тяжелым, тягучим урчанием.

– Ты требуешь еще, не так ли? – прошептал Орочимару, ласково поглаживая свой округлившийся живот. – Такая ненасытность... это так по-змеиному.

Он сел за стол, не заботясь о манерах. В этом уединении он мог позволить себе быть жадным. С каждым проглоченным куском тяжесть внутри нарастала, становясь почти болезненной, но именно это ощущение дарило ему странный прилив дофамина. Он ел медленно, смакуя то, как кожа на его животе натягивается всё сильнее, становясь блестящей и упругой. Когда последняя фиалка исчезла в его рту, Орочимару откинулся на спинку кресла, тяжело дыша. Его живот теперь представлял собой внушительный, плотный шар, который мешал даже просто свести ноги вместе.

– Теперь... самое интересное, – выдохнул он, облизывая губы.

Встать оказалось сложнее, чем он предполагал. Центр тяжести сместился, и Саннину пришлось опереться о край стола, чтобы сохранить равновесие. Он подошел к зеркалу, любуясь тем, как чудовищно и в то же время прекрасно выглядит его набитый живот на фоне тонких рук и стройных ног. Это было торжество плоти над формой.

Он начал облачаться в новое белье. Алые кружевные трусики едва прикрывали то, что должны были, натягиваясь до предела на его раздавшихся бедрах. Но главной задачей был новый корсет — шедевр инженерной мысли, созданный специально для экстремальной утяжки.

– Посмотрим, как ты справишься с этим, – прошипел он, прикладывая холодную ткань к горячей, натянутой коже.

Орочимару обернул корсет вокруг талии. Силиконовые вставки, которые он заранее подготовил, должны были создать иллюзию идеальных женских изгибов, скрывая тот факт, что внутри него сейчас находится недельный запас калорий среднего шиноби. Он зацепил первые крючки снизу, чувствуя, как металл впивается в тело.

– Ох... – сорвалось с его губ. Это было чувство на грани удовольствия и пытки.

Он начал затягивать шнуровку. С каждым рывком его внутренности протестовали, набитый желудок отчаянно искал место, куда бы сместиться. Орочимару видел в зеркале, как его талия стремительно сужается, в то время как объем перераспределялся вверх к груди и вниз к бедрам, создавая соблазнительный силуэт «песочных часов». Силикон мягко сглаживал острые углы, создавая видимость естественной, пышной мягкости.

Когда последняя петля была затянута, Орочимару замер, вцепившись пальцами в край туалетного столика. Его лицо побледнело еще сильнее, а на лбу выступили мелкие капельки пота. Дыхание стало поверхностным и частым. Он выглядел как воплощение женской грации и опасной красоты, но внутри него бушевал шторм.

– Идеально... – прохрипел он, любуясь своим отражением. – Никто и не заподозрит, какой ценой дается эта... безупречность.

Внезапно в коридоре послышались шаги. Они были тихими, но Орочимару, чьи чувства были обострены до предела из-за дискомфорта, узнал бы их из тысячи. Кабуто вернулся. И, судя по звуку, он был не один.

– Орочимару-сама, – раздался голос помощника через дверь. – К нам прибыл гонец от Данзо. Это срочно. Он настаивает на личной встрече.

Саннин выругался про себя. Сейчас, когда каждое движение вызывало волну тошноты и давления под ребрами, принимать гостей было последним, чего он хотел. Но показать слабость было нельзя.

– Дай мне минуту, Кабуто, – ответил он, стараясь придать голосу привычную властную холодность. – Пусть подождет в приемном зале.

– Он уже здесь, мой господин, – в голосе Кабуто послышалась виноватая нотка. – Он был крайне настойчив и... он уже вошел в предбанник лаборатории.

Орочимару лихорадочно набросил на себя длинное, тяжелое кимоно из темного шелка. Он затянул оби так туго, как только мог, молясь, чтобы слои ткани и корсет выдержали напор его собственного тела. Он быстро нанес на губы бледный блеск и поправил прядь волос, скрывая выступивший пот.

– Входи, – произнес он, принимая самую непринужденную позу, на которую был способен, опираясь на спинку высокого кресла.

Дверь открылась. В комнату вошел Кабуто, а за ним — высокий шиноби в маске АНБУ Корня. Гость склонился в формальном поклоне, но его взгляд, профессионально холодный и оценивающий, мгновенно прошелся по фигуре Саннина.

– Орочимару-сама, – произнес гонец. – Данзо-сама требует вашего ответа по поводу инцидента на границе. Свиток, который вы прислали, был... неполным.

Орочимару почувствовал, как корсет предательски скрипнул под кимоно, когда он попытался сделать глубокий вдох. Тяжесть в животе стала почти невыносимой, силиконовые вставки давили на ребра, мешая говорить.

– Данзо всегда был слишком нетерпелив, – начал Орочимару, медленно обходя стол. Каждый шаг отдавался глухим толчком внутри. – Передай ему, что исследования требуют времени. А время — это ресурс, который я не привык тратить на пустые объяснения.

– Мой господин, вы бледны, – вдруг вставил Кабуто, делая шаг к нему. – Возможно, эксперимент с метаболизмом пошел не по плану? Вам стоит присесть.

– Я в порядке, Кабуто, – Орочимару резко вскинул руку, останавливая помощника. Движение было слишком резким, и он почувствовал, как один из крючков корсета едва не лопнул. – Просто душно. Здесь слишком много лишних людей.

Гонец из Корня сузил глаза.

– Вы выглядите... иначе, Орочимару-сама. Ваша осанка. Вы словно с трудом держитесь на ногах.

– Это называется грация, – ядовито улыбнулся Саннин, хотя в этот момент ему хотелось только одного — сорвать с себя все эти слои шелка и кружева и просто лечь на пол. – Нечто, что недоступно цепным псам Данзо.

Он прошел мимо гонца, обдав его ароматом дорогих благовоний, которые едва скрывали запах пряной еды. Его походка была медленной, бедра плавно покачивались — не только ради образа, но и потому, что иначе он просто не мог двигаться. Тугой корсет превратил его торс в непоколебимую колонну, заставляя всю нагрузку ложиться на ноги.

– Иди, – бросил он гонцу, не оборачиваясь. – Ответ будет доставлен завтра. Кабуто, проводи гостя.

Когда шаги за дверью наконец стихли, Орочимару буквально рухнул в кресло. Он чувствовал, как его сердце колотится о ребра, стиснутые черным атласом. Это было безумие. Самое настоящее безумие шиноби, который покорил смерть, но стал рабом собственных прихотей.

– Еще немного... – прошептал он, закрывая глаза. – Нужно просто подождать, пока еда начнет усваиваться.

Он положил руку на живот, чувствуя через плотную ткань кимоно и жесткость корсета ту самую распирающую полноту. Это было его тайное убежище, его способ чувствовать себя живым в этом бесконечном цикле перерождений. Каждое тело, которое он занимал, было лишь инструментом, но эти мгновения излишеств делали его... реальным.

Спустя час, когда напряжение в мышцах стало стихать, Орочимару снова поднялся и подошел к зеркалу. Он медленно развязал оби и позволил кимоно соскользнуть на пол. В тусклом свете ламп его фигура в черном и красном кружеве выглядела пугающе красиво. Силуэт был идеален, несмотря на то, что под этой оболочкой скрывалось нечто совершенно неэстетичное с точки зрения обычного человека.

– Кабуто наверняка догадался, – усмехнулся он, глядя на свое отражение. – Он слишком умен, чтобы не заметить. Но он промолчит. Потому что знает: у каждого бога есть свои демоны.

Он подошел к столу, где осталась маленькая коробочка с имбирными цукатами. Несмотря на то, что корсет всё еще сжимал его тело в тиски, Орочимару взял один кусочек и медленно положил его на язык. Острота имбиря и сладость сахара вызвали новую волну наслаждения.

– Завтра я буду великим Орочимару, – прошептал он, распуская шнуровку корсета.

Ткань с облегченным вздохом разошлась, и его живот, наконец освобожденный, тяжело выкатился вперед, нависая над кружевным краем белья. Орочимару блаженно выдохнул, чувствуя, как кровь приливает к сдавленным участкам кожи. На бледной плоти остались глубокие красные следы от швов и косточек корсета — его личные знаки отличия в этой тайной войне за удовольствие.

– А сегодня... сегодня я буду просто змеем, который съел слишком много, – он улыбнулся, и в этой улыбке не было ни грамма человеческого.

Он медленно побрел к своей постели, волоча за собой тяжелое кимоно. Лаборатория погрузилась в тишину, и только мерное гудение ламп чакры свидетельствовало о том, что здесь, в самом сердце тьмы, один из самых опасных людей в мире только что одержал свою самую маленькую и самую постыдную победу.

Укладываясь на мягкие простыни, он чувствовал, как тяжесть внутри него медленно превращается в тепло. Это было чувство завершенности. Он был Орочимару — исследователем, предателем, мастером техник и... ценителем тонкого кружева, скрывающего плоды его безграничного аппетита. И в этом противоречии заключалась его истинная сила.

– Спи, маленькая змейка, – пробормотал он, засыпая с легкой улыбкой на губах. – Завтра мир снова будет у твоих ног. А пока... пусть он просто подождет.

Его дыхание выровнялось, и в полумраке лаборатории остался лишь силуэт человека, который нашел способ обмануть не только смерть, но и саму природу, превратив свои слабости в самую изысканную форму искусства.