← Назад к обзору

Эксперимент

Пленница золотых швов

Сырость подземелий сегодня казалась Орочимару особенно уютной. В воздухе витал густой, почти осязаемый аромат: смесь свежего имбиря, топленого масла и дорогой пудры. На массивном дубовом столе, который когда-то служил для вскрытия редких образцов, теперь громоздились фарфоровые тарелки. Орочимару, облаченный в тонкую шелковую сорочку, которая едва прикрывала его округлившиеся бедра, неторопливо заканчивал свой поздний ужин.

– Еще немного соуса, Кабуто, – произнес он, облизывая длинным языком бледный палец. – Вкус этого краба из Страны Волн напоминает мне о временах, когда мир казался проще. Но его калорийность... она просто великолепна.

– Я добавил туда вытяжку из масел клана Акимичи, как вы и просили, господин, – отозвался Кабуто, стоя в тени с новым свертком ткани в руках. – Это поможет тканям растягиваться без повреждений, сохраняя при этом ту самую... мягкость, которой вы так дорожите.

Орочимару откинулся на спинку кресла. Его живот, набитый до предела, теперь представлял собой тяжелый, глянцевый шар, который буквально не давал ему свести колени. Тонкий шелк сорочки натянулся так сильно, что швы начали жалобно поскрипывать. Саннин чувствовал каждое движение внутри себя — ленивое, тяжелое переваривание, которое отзывалось во всем теле приятной истомой.

– Подойди, – скомандовал он, прикрыв глаза. – Пора примерить то, что ты принес.

Кабуто приблизился и развернул содержимое свертка. Это был корсет, выполненный из золотистой парчи, укрепленный не сталью, а гибкими пластинами из кости гигантской змеи. Края были оторочены черным кружевом, а шнуровка состояла из прочных шелковых лент.

– Это «Золотая клетка», – негромко произнес медик. – Я разработал её специально для вашего нынешнего состояния. Она позволит нам перераспределить объем так, чтобы создать иллюзию невероятно тонкой талии, несмотря на... всё это.

– Приступай, – выдохнул Орочимару, с трудом поднимаясь на ноги. Ему пришлось опереться на плечо помощника, так как сместившийся центр тяжести делал его походку неуверенной.

Он встал перед ростовым зеркалом, любуясь своей наготой. Его новое тело окончательно приняло женские черты: грудь налилась тяжестью, бедра стали широкими и плавными, а живот... живот был его гордостью и его проклятием. Огромный, плотный, он доминировал над всей его фигурой.

Кабуто приложил корсет к спине господина и обернул его вокруг талии. Холодная парча коснулась горячей кожи, и Орочимару невольно вздрогнул.

– Ох... он кажется таким маленьким... – прошептал Саннин, хватаясь руками за края туалетного столика.

– Дышите глубже, Орочимару-сама, – Кабуто начал затягивать первые петли.

Сначала давление было терпимым, но когда помощник перешел к середине шнуровки, Орочимару почувствовал, как мир вокруг него начал бледнеть. Корсет сжимал его набитый желудок с беспощадной силой. Пища внутри него, казалось, превратилась в камень, который давил на ребра и позвоночник.

– Кабуто... остановись на мгновение... – прохрипел он, его лицо стало мертвенно-бледным.

– Еще совсем немного, господин. Если мы не затянем сейчас, силиконовые вставки по бокам не встанут на свои места.

Кабуто уперся коленом в поясницу Орочимару и сделал резкий, уверенный рывок. Саннин издал тихий, гортанный звук, который мог быть как криком боли, так и вздохом экстаза. Он видел в зеркале, как его талия стремительно сужается, буквально исчезая под золотой тканью. Живот, сдавленный корсетом, начал смещаться вниз, создавая невероятно пышный изгиб бедер, и вверх, выталкивая грудь из выреза так, что она казалась почти неестественно полной.

– Посмотрите, – прошептал Кабуто, завязывая финальный узел. – Вы выглядите как богиня, скрывающая тайну целого мира.

Орочимару замер, вцепившись пальцами в дерево стола. Его дыхание было прерывистым и коротким. Каждое расширение легких отзывалось острой болью в сжатых ребрах. Но результат был ошеломляющим. В зеркале отражалась женщина с фигурой «песочных часов», чья талия казалась нереально тонкой, а бедра — соблазнительно тяжелыми. Никто и никогда не догадался бы, что эта безупречная форма — лишь результат чудовищной утяжки огромного количества еды.

– Это... больно... – выдохнул Орочимару, облизывая пересохшие губы. – Но это так... правильно.

– Теперь платье, – Кабуто набросил на него тяжелое кимоно из темно-пурпурного шелка.

Когда пояс-оби был затянут поверх корсета, Орочимару почувствовал себя окончательно замурованным в собственном теле. Он не мог согнуться, не мог сделать глубокий вдох, а его движения стали медленными и величавыми — не из-за этикета, а из-за физической невозможности двигаться иначе.

– Саске-кун ждет в тренировочном зале, – заметил Кабуто, поправляя воротник господина. – Он хотел обсудить прогресс в освоении проклятой печати.

– Пусть подождет, – Орочимару медленно повернулся, чувствуя, как корсет впивается в его плоть при каждом микродвижении. – Я хочу насладиться этим моментом. Кабуто, принеси мне те засахаренные фрукты.

– Но, господин... – медик замялся. – Вы и так затянуты до предела. Любой дополнительный объем может привести к тому, что шнуровка не выдержит. Или... вам станет совсем плохо.

– Это приказ, Кабуто, – в голосе Орочимару прорезались знакомые властные нотки, хотя они и звучали теперь мягче. – Я хочу чувствовать, как давление нарастает.

Помощник принес небольшую вазочку с прозрачными ломтиками груш и персиков в густом сиропе. Орочимару начал медленно отправлять их в рот, один за другим. С каждым кусочком он чувствовал, как внутри него становится всё теснее. Желудок, уже спрессованный корсетом, отчаянно сопротивлялся новой порции, но Саннин лишь улыбался сквозь дискомфорт.

– Ох... – он прижал руку к животу, чувствуя через слои шелка и парчи, как кожа там натянута до звона. – Это почти невыносимо.

– Вам стоит присесть, – Кабуто подставил кресло.

– Нет, – Орочимару покачал головой. – Если я сяду, я не смогу дышать вовсе. Мы пойдем к Саске. Я хочу, чтобы он видел... результат моих трудов.

Путь до тренировочного зала казался бесконечным. Орочимару плыл по коридорам, опираясь на руку Кабуто. Его бедра покачивались, создавая мягкий шелест шелка, а лицо сохраняло маску ледяного спокойствия, хотя внутри он вел битву за каждый глоток воздуха.

Саске стоял в центре зала, скрестив руки на груди. Увидев Орочимару, он невольно нахмурился.

– Ты опоздал, – бросил юноша, но тут же осекся, разглядывая фигуру учителя. – Что с тобой? Ты выглядишь... иначе. Еще более странно, чем вчера.

– Время — понятие относительное, Саске-кун, – Орочимару остановился в нескольких шагах от него. – Я занимался важными... внутренними процессами.

Саске подошел ближе, его взгляд скользнул по невероятно узкой талии Саннина и по тому, как тяжело и плавно колышется подол его кимоно при малейшем движении.

– Ты кажешься... раздутым, – прямо сказал Учиха. – Несмотря на этот пояс, который, кажется, сейчас лопнет. От тебя пахнет сахаром и чем-то приторным. Ты вообще тренируешься или только ешь и наряжаешься в эти тряпки?

Орочимару позволил себе легкую, змеиную улыбку.

– Ты видишь лишь оболочку, мой дорогой Саске. Но в этой оболочке скрыта энергия, способная перевернуть мир. Мое тело — это лаборатория. Каждое изменение, каждый... излишек... служит великой цели.

– Ты становишься похож на бабу из борделя, – Саске презрительно фыркнул. – Эта твоя «эволюция» выглядит жалко. Ты едва стоишь на ногах.

Орочимару почувствовал, как гнев смешивается с возбуждением. Он сделал резкий шаг вперед, намереваясь коснуться лица Саске, но в этот момент внутри него что-то произошло. Набитый живот, сжатый корсетом, отозвался резкой, спазматической болью. Саннин охнул и непроизвольно согнулся, насколько позволяла жесткая конструкция на его талии.

– Орочимару-сама! – Кабуто мгновенно оказался рядом, поддерживая его.

– Уйди... – прошипел Орочимару, хотя его лицо исказилось от боли. – Я... в порядке.

Саске смотрел на него с нескрываемым любопытством и отвращением.

– В порядке? Ты задыхаешься от собственного тщеславия. Твой корсет... он ведь едва держит тебя, верно? Я вижу, как ткань натянута. Ты настолько набил себя едой, что не можешь даже стоять прямо.

– Ты ничего не понимаешь... – Орочимару выпрямился, превозмогая тошноту и давление. – Это контроль. Высшая форма контроля над плотью.

– Это безумие, – Саске развернулся и пошел к выходу. – Приходи, когда снова станешь шиноби, а не этой... раздутой пародией на женщину.

Когда дверь за Учихой захлопнулась, Орочимару обессиленно привалился к стене. Его дыхание было свистящим.

– Кабуто... скорее... – прохрипел он. – Назад в лабораторию.

Возвращение было мучительным. Каждый шаг отдавался пульсацией в сдавленном животе. Как только они оказались за закрытыми дверями его покоев, Орочимару буквально рухнул на кушетку, не заботясь о сохранности дорогого кимоно.

– Режь шнуровку! – скомандовал он, хватая ртом воздух.

Кабуто быстро развязал оби и выхватил нож. Шелковые ленты корсета лопнули с характерным звуком, похожим на выстрел. Золотая парча разошлась, и Орочимару издал долгий, хриплый стон облегчения. Его живот, освобожденный от тисков, мгновенно вывалился вперед, становясь еще больше, чем раньше. На бледной коже остались багровые следы от костяных пластин и кружева.

– О боги... – Орочимару лежал, чувствуя, как кровь снова начинает нормально циркулировать. – Это было... на грани.

– Я предупреждал вас, господин, – Кабуто начал осторожно смазывать измученную кожу Орочимару прохладным маслом. – Ваше стремление к крайностям становится опасным.

– Опасным? – Орочимару слабо рассмеялся, поглаживая свой огромный, подрагивающий живот. – В этом и есть весь смысл, Кабуто. Жить на грани. Чувствовать, как твоя плоть растягивается до предела, а затем сжимать её в тиски шелка и стали... Это заставляет меня чувствовать себя живым.

Он прикрыл глаза, наслаждаясь тем, как тяжесть внутри него медленно превращается в сонную негу.

– Кабуто, на завтра... приготовь тот черный корсет. Самый тугой. И вели принести больше тех медовых сот из Страны Травы.

– Но, Орочимару-сама...

– Никаких «но», Кабуто. Мы только начали. Саске думает, что это слабость. Но он не знает, что когда я окончательно подчиню себе это новое тело, когда я научусь скрывать еще большие излишества под еще более тонкими корсетами... я стану неуязвим.

Саннин повернулся на бок, его живот тяжело колыхнулся на простынях.

– Красота требует жертв, – прошептал он, засыпая. – И я готов принести в жертву всё. Даже собственное дыхание.

В лаборатории снова воцарилась тишина. Кабуто смотрел на своего господина, гадая, как далеко зайдет эта одержимость. Он видел, как Орочимару меняется, как он превращается в нечто среднее между великим змеем и извращенной богиней, запертой в клетке из собственного аппетита и золотой парчи. И в глубине души медик знал, что завтра всё повторится снова: горы еды, хруст шнуровки и сладкая, болезненная победа над собственной природой.

Орочимару улыбался во сне. Ему снилось, как он поглощает весь мир, а затем затягивает его в один бесконечный, идеально скроенный корсет, становясь центром вселенной, где нет ничего, кроме удовольствия, тесноты и шелка.