← Назад к обзору

Эпики!!

Бархатная тишина среди обнаженных клинков

Эхо фарфорового стука повисло в воздухе, словно хрустальный купол, на мгновение отрезавший беседку от бушующего мира. Одиннадцать пар глаз — горящих фанатизмом, налитых ядом, сверкающих холодной сталью и затуманенных древней скорбью — не отрывались от светлой фигуры на софе.

Крем Бисквит слегка склонил голову к плечу. Сливочная глазурь на его щеках мягко уловила золотистый луч солнца, пробившийся сквозь виноградные листья.

– Кажется… чай совсем остыл, – негромко произнес он.

Его голос звучал как шуршание пергамента в теплой пекарне — тихо, безмятежно и до мучительного сладко. Ни тени страха. Ни единого намека на понимание того, что вокруг него завязался узел из одиннадцати смертоносных воль, готовых разорвать Землю Хлебов на части ради одного его вздоха.

– И ветерок стал немного прохладным.

Эти простые, невинные слова упали в пороховую бочку.

Винд Арчер среагировал первым. Изумруд на его лбу вспыхнул ослепительным зеленым пламенем. Ветер за пределами беседки мгновенно замер, повинуясь безмолвной команде стража: листва на дубах застыла, воздух вокруг павильона стал неестественно плотным, превращаясь в невидимый купол, отсекающий малейший сквозняк. Но сам лучник не сделал и шага вперед. Его лук из виноградной лозы оставался направлен в центр комнаты, а изумрудный взор резал пространство, словно предупреждая: малейшее движение к софе будет встречено стрелой сквозь тесто.

– Тебе не будет холодно, – глухо, с непреклонной твердостью произнес лесной дух. – Пока я жив, ни один северный вихрь не посмеет коснуться твоей глазури.

– Ах, какая варварская прямолинейность, – промурлыкал Аффогато. Советник плавно скользнул вперед, взмахнув широкими рукавами своего церемониального одеяния. В его пальцах словно из ниоткуда возникла тончайшая шаль из черного шелка, расшитая кофейными узорами и подбитая теплым пухом. – Сила ветра груба, мой дикий друг. Забота требует утонченности.

Аффогато подошел к софе, его темные губы растянулись в льстивой, манящей улыбке, а белые глаза с узкими зрачками жадно впились в светлые плечи Бисквита.

– Позволь мне укрыть тебя, драгоценный. Эта ткань сохранит не только тепло, но и покой твоего дивного сердца…

Договорить он не успел.

С металлическим свистом лезвие глефы вонзилось в мраморные плиты ровно в дюйме от носка туфли Аффогато. Камень треснул. Струйки жидкой ртути заструились по серебряному древку оружия, шипя и сверкая на солнце.

Рыцарь Меркурия возник перед советником бесшумно, словно сама тень. Его холодные синие глаза из-под черно-белой челки смотрели на интригана с мертвым, не знающим пощады спокойствием.

– Назад, – прозвучал монотонный голос командира ордена. Тонкие ртутные крылья за его спиной извивались, готовые взметнуться стальными клинками. – Твой шелк пропитан ядом придворных интриг. Ты не приблизишься к нему. Мой плащ соткан из серебряных нитей Древа. Он чист. Только он достоин лечь на его плечи.

– Отойдите оба. – Голос Элдер Фейри прозвучал негромко, но в нем зазвенела тысячелетняя власть монарха.

Король фей сделал размеренный шаг, и сияние его переливающихся крыльев бабочки заполнило беседку бирюзовыми отблесками. Его лицо оставалось суровым, но в глазах цвета барвинка бушевала яростная, ревностная боль. Он не мог допустить, чтобы кто-то другой — даже его собственный верный рыцарь — даровал утешение существу, ставшему для него живым воплощением чистоты.

– Не подобает командиру забывать о субординации, Меркурий, – медленно произнес Элдер Фейри, обнажая серебряный гладиус на треть длины. Рукоять меча пульсировала мягким светом. – И не подобает чужеземным интриганам навязывать свою фальшивую милость. Я сам позабочусь о его защите. Он останется под сенью моих крыльев. Никому не позволено заменять мою опеку.

– Ха! Какая величественная чушь! Посмотрите на этот монарший эгоизм!

Блэк Сапфир театрально покачал головой, постукивая лакированным каблуком по полу. Угольный микрофон парил перед ним, лениво покачиваясь, а фиолетовые цепи на талии задорно звякнули. Серо-фиолетовая кожа ведущего лоснилась от насмешливого предвкушения, но единственный видимый глаз пылал темной, собственнической яростью.

– «Мои крылья», «мой орден», «моя клятва»! – передразнил он, взмахнув пышным рукавом пиджака. – Ваше величество, ваша седая борода пахнет нафталином и древними поражениями! Вы хотите запереть его в башне и молиться на него, пока он не засохнет от тоски! Милый Бисквит, не слушай этих замшелых истуканов! Пойдем со мной в Шпиль! Там играет музыка, там вспыхивают софиты! Я сделаю тебя центром вселенной, и весь мир будет смотреть на тебя снизу вверх — рядом со мной на золотом троне!

– В твоем Шпиле нет ничего, кроме лжи и пустоты, клоун.

Черносливый Сок даже не поднял головы, но его голос прорезал пространство, полный презрения. Он стоял у увитой плющом стены, и его многослойная химэ слегка колыхалась. Алхимик медленно приоткрыл глаза — узкие, светящиеся пугающим лазурным светом. В его руках покоился флакон из темного стекла, в котором кипело густое, рубиновое зелье, испускающее легкий сладковатый пар.

– Вы спорите о накидках и тронах, пока его тесто теряет идеальный баланс температуры, – холодно усмехнулся Черносливый Сок, кривя губы в фиолетовой улыбке. – Этот мир слишком груб для него. Обычное тепло печи оставляет ожоги. Обычный холод сушит глазурь. Только моя алхимия способна сохранить его навечно. Один глоток этого эликсира — и он никогда не узнает ни холода, ни боли, ни старости. Он будет совершенен. В моей лаборатории. Под моим неусыпным взором.

– Отравить его своей химией?! – Крем-Брюле ударил кулаком по полированному дереву рояля. Звук отозвался низкой, вибрирующей нотой фальши.

Музыкант тяжело дышал. Его золотисто-коричневая челка растрепалась, а в карих глазах застыло безумие перфекциониста, доведенного до предела. Он смотрел на флакон в руке алхимика так, словно тот держал заряд взрывчатки над партитурой всей его жизни.

– Твоя жижа нарушит чистоту его структуры! – прошипел Крем-Брюле, нервно поправляя манжеты. – Каждая частица его теста выверена с точностью до герца! Его дыхание, его аромат — это абсолютный метр! Если кто-то и должен согреть его, то только пламя, выверенное до единого градуса! Я сыграю мелодию, частота которой резонирует с его сливочной глазурью. Моя музыка окутает его теплом, идеальным, как золотое сечение! А вы… вы только портите гармонию своим омерзительным шумом! Замолчите! Все вы! Исчезните из этой партитуры!

– Никто здесь не имеет права говорить о гармонии, покуда ваши души погрязли в грехе гордыни.

Белоснежные трехъярусные одежды Дугаэля зашуршали, когда он плавно опустился чуть ближе к земле, не касаясь ее босыми ступнями. Темный металлический нимб над его головой вращался с тихим, зловещим гулом, а четыре парящие вилки разошлись в стороны, образуя защитный контур. Глаза служителя были скрыты вуалью, но в его позе сквозила слепая, несокрушимая фанатичная страсть.

Он поднял посох-канделябр. Сине-фиолетовый огонь на трех черных свечах вспыхнул ярче, озаряя бледные черты его лица.

– Крем Бисквит не принадлежит музыке, королям или алхимикам, – нараспев произнес Дугаэль, и его голос казался эхом священных гимнов. – Он — сосуд первозданной благодати. Пекари создали его как откровение, чтобы испытать нашу верность. И тот, кто попытается осквернить это откровение земными желаниями, сгорит в очищающем пламени. Я проведу обряд посвящения. Я закрою его от мира в обители Ордена, где только молитвы и благовония будут касаться его слуха. Он будет принадлежать святости. А я… я буду единственным, кому позволено омывать его слезами покаяния.

– Твоя «святость» — всего лишь цепи, выкованные из слепого догмата, Дугаэль.

Павлова шагнул вперед, расправив великолепные белые крылья. Кончики перьев, закрученные, словно хрустящее безе, взметнули в воздух тончайший аромат клубники и сахара. В его малиновых глазах с радужками в форме сердец больше не было детской капризности. В них горел ровный, взрослый огонь — огонь печенья, познавшего сокрушительную силу настоящей любви и готового защищать ее даже от Небес.

Его рука в малиновой ленте уверенно сжимала бело-розовый лук. Стрела с наконечником из спелой клубники легла на тетиву, целясь точно в грудь парящего жреца.

– Любовь не запирают в темных соборах, – спокойно и глубоко произнес Павлова, не сводя взгляда с Дугаэля. – Любовь — это когда ты готов позволить цветку цвести там, где он хочет, даже если его тень никогда не упадет на тебя. Но вы… вы все хотите сорвать его. Спрятать в карман. Назвать своей собственностью.

Павлова на мгновение оглянулся на софу. В его взгляде промелькнула бездна неизмеримой, почти щемящей нежности, но в следующую секунду он вновь окинул соперников ледяным взором:

– Я не позволю никому из вас навязать ему свою волю. Если ради того, чтобы он остался свободным, мне придется выпустить стрелы в каждого, кто стоит в этой беседке — клянусь всем сахаром в моем теле, моя рука не дрогнет.

– Свобода?.. – раздался сдавленный, хриплый смех из темного угла.

Веном Доу вышел на свет. Его появление заставило даже воздух содрогнуться от токсичной горечи.

Левая сторона его лица под повязкой пульсировала ядовито-фиолетовым светом. Черные, словно обугленные руки сжались в кулаки с такой силой, что костяшки побелели. Под его подошвами мраморные плиты покрывались черной коррозией, ядовитый пар струился по полу, жадно облизывая ножки мебели.

– Вы все… такие лицемерные ублюдки, – прошипел Веном Доу, и в его взгляде читалась дикая, звериная тоска отвергнутого создания. – «Любовь», «защита», «святость»… Вы просто хотите украсть его тепло. Потому что сами вы — пустые оболочки. Этот мир сладок, но он жесток и уродлив. Он ломает тех, кто слаб. Он создал меня ядом, чтобы убивать… – Печенье Ядовитое Тесто сделало судорожный вдох, впиваясь взглядом в светлое, идеальное лицо Бисквита. – Но когда я чувствую его запах… яд перестает жрать меня изнутри. Он — единственное чистое, что есть во всем этом гнилом Хлебоземье.

Веном Доу оскалился, и фиолетовая жижа закипела вокруг его пальцев, готовая выплеснуться цунами кислоты:

– Я не отдам его. Ни светлым рыцарям, ни святошам, ни королям. Если вы попытаетесь забрать его — я растворю эту беседку вместе со всеми вами. И пусть земля захлебнется токсинами, но он останется цел. Со мной.

Сильвербелл задрожал всем телом. Одинокий завиток волос на его макушке нервно дернулся вверх и застыл, натянутый, как струна. Но, несмотря на слабость бледно-лавандового теста, юный рыцарь сделал то, на что никто не ожидал от него решимости.

Он встал прямо между шипящим ядом Веном Доу, сверкающим клинком своего короля и целящимися луками остальных.

Его белый олимпийский лук был поднят. Руки в металлических перчатках едва заметно подрагивали, но серые глаза с каплями застывших слез горели непреклонным мужеством.

– Уйдите… – тихо прошептал Сильвербелл. А затем повторил громче, чтобы его услышали сквозь треск натянутых тетив и шипение магии: – Отойдите от него! Вы не видите, что творите?! Ваша злоба, ваша ненависть… она отравляет сам воздух вокруг него!

Серебряный Колокольчик бросил короткий, отчаянный взгляд через плечо на безмятежного Крем Бисквита, и его щеки залил густой фиолетово-серый румянец:

– Он не вещь! Не лекарство от вашей боли и не приз в войне! Я… я всего лишь скромный колокольчик. Я знаю, что среди вас я самый слабый. Но если хоть одна капля яда, хоть одна стрела или фальшивая нота потревожит его покой… вам придется сначала раскрошить меня на части. До последней крупицы.

Наступила секундная пауза. Звенящая. Беспощадная.

Они стояли в полукруге смерти.

Винд Арчер уже спустил бы тетиву, если бы не риск, что свист стрелы испугает Бисквита. Элдер Фейри стиснул рукоять гладиуса так, что побелели пальцы в латной перчатке, готовый разрубить любого, кто посмеет посягнуть на его авторитет. Ртутные струи Меркуриального Рыцаря уже превратились в острые иглы, нацеленные в глотку Аффогато. Аффогато спрятал стилет обратно в рукав, лихорадочно прикидывая, как столкнуть Веном Доу с Черносливом, чтобы отвлечь внимание. Крем-Брюле замер, готовый извлечь из воздуха ноту разрушения. Блэк Сапфир перестал улыбаться — его единственный глаз сузился в хищную щель, а микрофон покрылся темными тенями иллюзий. Дугаэль зашептал молитву уничтожения, свечи на его посохе затрещали. Павлова не опускал лук, готовый встретить любую атаку встречным залпом.

Они ненавидели друг друга той чистой, абсолютной ненавистью, которую способна породить только безумная, собственническая ревность. Один шаг. Одно неверное движение — и павильон превратится в резню.

И в этот момент Крем Бисквит поднялся с софы.

Движение было настолько мягким, настолько естественным, что все одиннадцать замерли, словно пораженные громом.

Он не обратил внимания на треснувший под ногами Меркурия мрамор. Он не взглянул на шипящую кислоту Веном Доу, от которой поднимался едкий пар. Он не заметил наконечников стрел, смотревших во все стороны.

Крем Бисквит подошел к резному парапету беседки. Его светлые одежды мягко колыхнулись. Он вдохнул прохладный воздух, и на его лице расцвела кроткая, удивительно теплая улыбка.

– Как красиво качаются ветви, – тихо произнес он в пространство, словно обращаясь ко всем и ни к кому одновременно. – И правда, здесь так спокойно. Редко удается найти место, где можно просто молча побыть в тишине.

Он обернулся.

Его взгляд — чистый, лишенный всякого лукавства или страха — скользнул по застывшим монстрам и героям.

Сначала он мягко посмотрел на Винд Арчера. Запах свежих сливок коснулся напряженного стража — и виноградная лоза в руках лучника вдруг расцвела крошечными белыми цветами. Ледяная решимость лучника дала трещину, в груди болезненно кольнуло странное, забытое тепло.

Затем Бисквит перевел взгляд на Элдер Фейри и Сильвербелла.

– Вы все такие заботливые, – с искренней благодарностью произнес он, слегка склонив голову. – Спасибо, что охраняете этот сад. Благодаря вам здесь чувствуешь себя в полной безопасности.

Элдер Фейри едва слышно выдохнул. Его пальцы на мече ослабли. Румянец на щеках Сильвербелла вспыхнул с новой силой, а завиток волос смущенно закрутился в тугую спираль.

Бисквит сделал пару шагов к выходу, проходя прямо мимо Веном Доу.

Печенье Ядовитое Тесто инстинктивно отшатнулось назад, боясь коснуться светлого теста своей почерневшей кожей, боясь отравить его одним лишь дыханием. Но Бисквит даже не поморщился от запаха токсинов. Наоборот — сливочный аромат, исходивший от него, мягкой волной накрыл фиолетовый дым. Кислота на полу перестала шипеть. Гниющее тесто на щеке Венома вдруг перестало пульсировать болью.

Бисквит слегка улыбнулся ему, проходя мимо:

– Какое необычное тепло исходит от тебя. Словно печь, которая еще не остыла.

Веном Доу застыл. Его единственный видимый глаз расширился от немого, ошеломляющего благоговения. Он стоял, не смея пошевелиться, чувствуя, как его темная, истерзанная душа разваливается на части от одного простого взгляда.

Крем Бисквит сделал шаг на каменные ступени, ведущие в сад, залитый солнцем.

– Я прогуляюсь немного среди белых роз. Чай здесь такой вкусный… Надеюсь, когда я вернусь, вы все еще будете здесь. С вами так уютно.

Он пошел по гравиевой дорожке. Легкий, светлый, непринужденный. Его белые одежды трепетали на легком ветерке, а над головой кружились лепестки. Он не вмешался в их ссору. Он не выбрал никого. Он просто оставил за собой шлейф теплой ванили, сливочного крема и абсолютной, недостижимой гармонии.

В беседке осталась тишина.

Но эта тишина больше не была хрупкой. Она стала тяжелой, душной и ядовитой.

Никто не опустил оружия до конца.

Аффогато медленно выпрямился, его взгляд, устремленный в спину удаляющегося Бисквита, горел черной завистью к тем, кого тот удостоил улыбки. Черносливый Сок сжал склянку в кармане, лихорадочно высчитывая формулу приворотного зелья, способного сломить волю любого конкурента. Крем-Брюле занес пальцы над клавишами, тихо шепча себе под нос ноты реквиема, который он обязательно сыграет на похоронах каждого, кто посмеет подойти к софе. Блэк Сапфир хищно оскалился, его крылья летучей мыши нервно дрожали. Он уже придумывал ложь, которая столкнет рыцарей фейри с лесными стражами. Дугаэль закрыл лицо ладонями в экстазе, бормоча молитвы во славу «святого явления», и его нимб вращался все быстрее. Павлова опустил стрелу, но тетива оставалась натянутой. Его взгляд обещал долгую, безжалостную охоту на любого, кто нарушит покой их общего божества. Рыцарь Меркурия и Элдер Фейри переглянулись — монарх и вассал, впервые в жизни ощутившие между собой ледяную стену глухого соперничества за право называть священный свет своим. Винд Арчер бесшумно растворился в воздухе, уходя в кроны деревьев, чтобы неотступно следовать за Бисквитом сверху, готовый убивать любого, кто приблизится к розам. А Веном Доу стоял на коленях, глядя на то место на полу, где мгновение назад ступала нога из светлого бисквита, и сжимал почерневшие кулаки до хруста костей.

Война не закончилась.

Она только что обрела свои беспощадные, кровавые правила. Они последуют за ним. Они будут дышать ему в спину, делить каждый его вздох и каждую улыбку. И горе тому, кто попытается забрать себе этот чистый крем целиком — остальные разорвут его на части прежде, чем он успеет коснуться глазури.