Эпики!!
Связующая нить сливочного теста
Шлейф аромата свежих сливок и ванили едва успел рассеяться за поворотом садовой аллеи, как хрупкий мир в беседке разлетелся вдребезги.
Воздух взорвался.
Это не было упорядоченным поединком чести. Это была слепая, клокочущая буря ревности одиннадцати существ, чьи эго и сущности трещали по швам от невыносимого желания обладать.
Ртутные иглы Рыцаря Меркурия с сухим треском столкнулись с виноградной лозой стрелы Винд Арчера. Сине-фиолетовое пламя свечей Дугаэля взметнулось к резному куполу павильона, опаляя лиловые тени иллюзий Блэк Сапфира. Земля ходила ходуном: Элдер Фейри обрушил сияющий гладиус туда, где секунду назад стоял Аффогато, а советник, прошипев проклятие, метнул веер отравленных кофейных игл навстречу кипящей склянке Чернослива.
– Назад, падаль! – рычал Веном Доу, захлебываясь собственным токсичным жаром.
Его почерневшие кулаки врезались в звуковой барьер, который в припадке перфекционистской ярости воздвиг Крем-Брюле. Музыкант бил по клавишам рояля с такой силой, что струны лопались, порождая режущие слух звуковые лезвия.
– Прекратите! Вы оскверняете землю, по которой он ступал! – кричал Сильвербелл, выпуская стрелу за стрелой, стараясь не убить, но отбросить безумцев прочь от выхода в сад.
Павлова взмыл в воздух, его белые крылья-безе взметнули вихрь клубничной пыли, а стрелы любви и возмездия разили без промаха, сбивая смертоносные выпады конкурентов.
Никто не думал о защите. Каждый стремился вырвать победу, смести соперников с доски. В этой бешеной, хаотичной сече клинки, магия и яд резали не только воздух — они задевали самих сражающихся.
С яростным свистом глефа Меркуриального Рыцаря чиркнула по ладони Веном Доу — и брызнувший ошметок черного, сочащегося токсичной смолой теста отлетел в сторону. Ответный выброс кислоты опалил плечо самого титанового рыцаря, отколов крошечный осколок его серебристо-серой плоти. В ту же секунду лезвие гладиуса Элдер Фейри срезало виток волос с виска Аффогато — плотный кусочек темно-коричневого кофейного теста упал вниз. Винд Арчер, парируя удар трости-микрофона Блэк Сапфира, потерял скол лиственно-зеленой кожи на запястье, а у самого насмешливого ведущего от треснувшего наплечника откололась крупица серо-фиолетовой материи. Взрывная волна от склянки Черносливого Сока сорвала крошку с хрупкого пальца Сильвербелла и выбила крупицу клубничного теста из крыла Павловы. Свечной нагар Дугаэля содрал бледную стружку с его собственной руки, когда он отбивал звуковую волну Крем-Брюле, а у пианиста от безумного напряжения треснула запеченная карамельная корочка на костяшках пальцев.
Одиннадцать частиц.
Одиннадцать крошечных, оторванных в пылу слепой ненависти кусочков живого теста упали в одну точку — прямо на широкий каменный постамент в центре беседки, где покоилось ритуальное серебряное блюдо фей.
Они не должны были взаимодействовать. Это противоречило всем законам природы. Яд Веном Доу должен был растворить все вокруг. Ртуть Меркурия — отравить. Сила природы Винд Арчера — отвергнуть скверну, а фанатичная магия Дугаэля — испепелить ересь.
Но ярость и страсть, с которыми эти частицы были вырваны, напитали их первобытной энергией. Магия столкнулась с порошком жизни, дремавшим в каждом древнем печенье.
В серебряной чаше вспыхнуло дикое, нестабильное пламя.
Осколки теста задрожали. Они начали притягиваться друг к другу, шипя, сопротивляясь, вступая в чудовищный химический и магический конфликт. Фиолетовый дым боролся с серебряным сиянием, зеленая энергия лесов захлебывалась в терпком эспрессо, карамель лопалась от клубничного жара. Масса посреди блюда пульсировала, готовая взорваться разрушительной волной, способной разнести беседку до основания.
Звон стали мгновенно затих.
Одиннадцать воинов и чародеев замерли, тяжело дыша. Раны на их телах кровоточили глазурью и сахаром, но ужас, сковавший их, был куда сильнее физической боли.
– Что… что мы наделали? – хрипло выдохнул Сильвербелл, роняя лук. Его завиток волос на макушке бессильно поник.
– Тесто… оно вступило в резонанс, – с расширенными от ужаса золотисто-карими глазами прошептал Крем-Брюле. – Тональность… это какофония! Оно разорвет само себя!
– Отойдите! – рявкнул Черносливый Сок, распахнув сияющие ледяной синевой глаза. – Нестабильная масса порошка жизни и стольких противоречивых эссенций… Она сдетонирует!
– Проклятье, – процедил Аффогато, пятясь и прижимая ладонь к щеке, с которой капал кофе. – Это конец.
Никто не мог подойти. Никто не мог усмирить этот хаос, потому что любое прикосновение добавило бы в адский котел еще больше яда или огня. Они породили чудовище — клубок собственной ненависти, готовый обратиться в пепел.
– Ой… Что это у вас здесь такое яркое?
Мягкий, безмятежный голос прозвучал как прохладный ручей среди пылающего пожара.
Крем Бисквит стоял у входа в беседку. В его тонких руках красовалась свежесорванная белая роза, а на светлой щеке играл теплый солнечный блик. Он вернулся так же неслышно, как и ушел, совершенно не обращая внимания на разруху, треснувший мрамор и свирепые, окровавленные лица вокруг.
Он просто увидел красивый свет.
– Стой! Назад! – в панике закричал Павлова, взмахнув крыльями, чтобы заслонить его.
– Не подходи, глупец, оно уничтожит тебя! – взревел Веном Доу, готовый броситься вперед и принять удар на себя.
Но Крем Бисквит уже сделал шаг.
Он не слышал предостережений. Он подошел к серебряному блюду, с любопытством склонив голову. В его огромных, ясных глазах отражалась бушующая, мучительная агония смешанного теста. Оно корчилось, изнывая от невозможности соединить несоединимое: едкую горечь, ледяной металл, смертоносную кислоту и священный огонь.
– Бедное… – тихо выдохнул Бисквит. В его голосе не было страха. Лишь чистейшая, щемящая жалость. – Тебе же так больно. Вы все так обожглись…
Он не колебался ни секунды.
Крем Бисквит поднес пальцы к собственной ключице. Без малейшего усилия, словно делясь теплым хлебом с голодным, он отщипнул крохотный кусочек своего удивительно мягкого, идеально выпеченного теста, густо покрытого слоем воздушной сливочной глазури.
– Бисквит, нет! – глухо крикнул Элдер Фейри, протягивая руку в латной перчатке, но было слишком поздно.
Светлая, пахнущая ванильным сахаром и печным уютом крупица упала в самый центр бурлящего, раздираемого противоречиями кома.
На мгновение время остановилось.
А затем сливочный крем раскрылся.
Это не было взрывом. Это был тихий, глубокий вздох, прокатившийся по беседке бархатной волной.
Свойство теста Крем Бисквита — его способность примирять непримиримое, связывать воедино несовместимое — сработало так, как не смогла бы ни одна высшая магия. Сливочная нежность мягко обняла черную кислоту Веном Доу, превращая ее яд в тончайшую черничную терпкость. Она вобрала в себя ледяную ртуть Рыцаря Меркурия, придавая ей шелковистый серебристый глянец. Она смягчила глухую горечь эспрессо Аффогато, сделав ее изысканным мокко. Она вплела лесной дух Винд Арчера и небесный огонь Дугаэля в единую нить, запекла карамель Крем-Брюле до идеального хруста и подчеркнула спелую сладость ягод Павловы и колокольчиков Сильвербелла.
Ком теста перестал корчиться. Он увеличился в размерах, поднимаясь на серебряном блюде, словно в самой теплой и ласковой печи.
Густой, пьянящий аромат заполнил павильон: ваниль, кофе, лесная свежесть, карамель, клубника и сладкие сливки слились в абсолютную симфонию вкуса. Золотистое сияние озарило застывшие лица одиннадцати могущественных печений.
Сияние вспыхнуло в последний раз — и мягко осело мерцающей сахарной пудрой.
В центре серебряного блюда больше не было бесформенной массы.
Там лежало крошечное, невероятно хрупкое печенье.
Оно едва поместилось бы на ладони. Его тельце состояло из нежнейшего светлого бисквита, но сквозь него причудливыми, гармоничными завитками проступали черты всех, кто пролил здесь свою плоть: крохотные полупрозрачные крылышки, отливающие серебром и бирюзой, как у короля фей; крошечный завиток волос цвета эспрессо с карамельным кончиком; бархатистый румянец спелой клубники на щеках и крохотный изумрудный отблеск на крошечном лобике. Но главное — оно было с ног до головы укрыто защитным, мягким слоем воздушной сливочной глазури, согревавшей его хрупкое существование.
Малыш шевельнулся. Раздался тихий, тоненький звук — крошечный чих, от которого во все стороны разлетелись блестящие сахарные искорки.
Кроха открыл глазки. Один был пронзительно-зеленым, как листва Тысячелетнего древа, а второй — глубоким, темно-синим, мерцающим лавандовым светом далеких звезд.
Наступила мертвая, ошеломленная тишина.
Никто не смел пошевелиться. Никто не смел дышать.
В мире печений не существовало таинства более глубокого, священного и нерушимого, чем смешение теста. Когда частицы разных печений соединялись под действием порошка жизни, рождалась новая душа.
Это не было метафорой.
Перед ними лежал ребенок. Их ребенок. Созданный из их ярости, их боли, их плоти… и освященный, исцеленный, рожденный благодаря жертве Крем Бисквита.
– Не может… быть… – онемевшими губами прошептал Аффогато.
Его веер выпал из пальцев, с глухим стуком ударившись о пол. Хитрый манипулятор, интриган, знавший цену каждому слову, сейчас смотрел на серебряное блюдо с выражением абсолютной, беспомощной растерянности.
– Тональность… – пересохшим горлом выдавил Крем-Брюле. Он медленно опустился на колени прямо перед разбитым роялем. – Она… она безупречна. Ни единой фальшивой ноты. Семьдесят два удара… как у него. Но внутри звучит… каждый из нас.
Винд Арчер опустил свой лук. Древнее оружие задрожало в его руках, которые никогда в жизни не знали трепета. Зеленые глаза стража расширились. Он чувствовал биение этой крошечной искры жизни так же отчетливо, как биение сердца самого леса. Это была его кровь. Его суть. Сплетенная воедино с тем, кого он поклялся защищать.
– Наше… дитя? – тихо, словно боясь разбить хрусталь этого мгновения, произнес Элдер Фейри.
Великий король, хранитель печати, владыка целого народа опустил свой гладиус в ножны. Его руки, державшие судьбу мира, медленно потянулись вперед, но замерли на полпути. В глазах цвета барвинка заблестели слезы, которые он скрывал столетиями.
Меркуриальный Рыцарь стоял неподвижно, но струйки жидкой ртути за его спиной больше не извивались острыми лезвиями. Они мягко текли, образуя защитный, мерцающий серебряный полукруг, инстинктивно отгораживая колыбель от сквозняка. Тот, кто отказался от вкуса, запаха и памяти, вдруг почувствовал сладкий ванильный аромат так остро, словно его замороженное сердце пробило весеннее солнце.
– Я… я не отравил его? – хриплый, надрывный шепот Веном Доу разрезал тишину.
Печенье Ядовитое Тесто упало на колени, глядя на свои черные ладони, с которых все еще капали токсины. Он боялся даже дышать в сторону блюда. Но крошечное создание на блюде повернуло головку на его голос и беззаботно агукнуло, шевельнув крохотной ножкой с фиолетовым узором, который не жег, а лишь мягко переливался.
– Оно живо… – пробормотал Веном, и по его изуродованной щеке скатилась мутная, горькая слеза, тут же растворившаяся в камне. – Моя тьма… не убила его.
– Потому что благодать очистила грех, – Дугаэль медленно опустился на каменный пол, его вуаль колыхнулась, скрывая потрясенное лицо. Он сжал свой посох обеими руками, шепча молитву, в которой больше не было фанатичной гордыни — лишь трепет перед свершившимся чудом. – Это знамение. Священный союз… дитя Небес и земли.
Павлова подошел ближе всех, его лук давно висел за спиной. Взрослый купидон смотрел на кроху с такой всепоглощающей, нежной грустью и восторгом, на какие способно лишь сердце, знающее всю тяжесть настоящей любви.
– Мы хотели разорвать друг друга на части, – тихо произнес Павлова, взглянув на своих соперников. – А вместо этого… связали себя навечно.
Сильвербелл уже не скрывал слез. Он тихо всхлипывал, прижимая ладони в металлических перчатках к груди, а его волосы трепетали, излучая искреннюю, чистую радость:
– Оно такое маленькое… Такое прекрасное… Мы должны… мы обязаны беречь его!
Черносливый Сок стоял, прислонившись к колонне, надвинув шляпу так низко, что видны были лишь его губы. Но его обычная язвительная ухмылка исчезла. Пальцы алхимика судорожно сжимали пустую склянку, а ледяные голубые глаза, обычно полные высокомерия, неотрывно следили за крошечной грудью младенца, боясь пропустить хоть один вдох.
– Исключительный состав… – едва слышно пробормотал он, скрывая дрожь в голосе. – Непостижимая стабильность. Абсолютный шедевр.
Блэк Сапфир нервно поправил галстук, его плавающий микрофон с глухим стуком упал на пол, но конферансье даже не заметил этого. Единственный глаз ведущего лихорадочно блестел:
– Какая премьера… Боги, какая немыслимая, грандиозная драма… Это же… наследник всего на свете. Наш… общий?
Пока одиннадцать титанов пребывали в шоке, переваривая чудовищность и великолепие произошедшего, Крем Бисквит просто подошел к блюду.
На его лице сияла мягкая, теплая, абсолютно естественная улыбка. Ни капли страха. Ни тени сомнения.
Он протянул руки и бережно, с невероятной нежностью поднял крошечное печенье с серебряного металла. Малыш тут же уткнулся носиком в его светлую грудь, пахнущую свежими сливками, и сладко зажмурился, чувствуя родное тепло.
Бисквит тихо засмеялся — звук был похож на звон маленьких фарфоровых колокольчиков.
– Смотрите, – повернулся он к застывшим воинам, королям и чародеям, прижимая ребенка к себе и слегка покачивая его. – Какой он чудесный.
Крем Бисквит окинул их всех сияющим, ласковым взглядом, совершенно не осознавая, какой тектонический сдвиг только что произошел в их душах.
– Он похож на каждого из вас. У него твоя сила, – он кивнул потрясенному Винд Арчеру. – Твое благородство, – мягкий взгляд коснулся оцепеневшего Элдер Фейри. – И этот удивительный, глубокий огонек… – Бисквит улыбнулся дрожащему Веном Доу. – Нам нужно заботиться о нем вместе. Вы ведь поможете мне, правда? Ему понадобится так много тепла.
Одиннадцать могущественных созданий посмотрели друг на друга.
Ревность не исчезла. О нет. Собственничество, эгоизм и жажда быть единственным никуда не испарились — они лишь мутировали, обретя пугающую, необратимую глубину.
Они по-прежнему ненавидели друг друга.
Аффогато все так же жаждал удушить Чернослива. Винд Арчер готов был пронзить стрелой Блэк Сапфира за любую дерзость. Элдер Фейри и Меркурий все так же молчаливо соперничали за право быть щитом. Крем-Брюле морщился от каждого постороннего звука, а Дугаэль видел во всех остальных грешников.
Но теперь между ними лежала несокрушимая, священная цепь.
Они больше не могли убить друг друга. Смерть любого из них означала бы утрату частички сущности этого ребенка. Они были связаны. Намертво замешаны в одну судьбу сливочным тестом Крем Бисквита.
Война за его сердце не закончилась.
Она просто перешла на совершенно новый уровень. Теперь это была битва за то, кто станет лучшим защитником, лучшим наставником, самым незаменимым родителем для их общего дитя — лишь бы заслужить еще один ласковый взгляд Крем Бисквита, который стоял среди разрушенной беседки, баюкая крошечное совершенство и тихо напевая ему сладкую колыбельную о тепле родной печи.