← Назад к обзору

Если я исчезну, ты заметишь?

Эффект присутствия

Париж задыхался под тяжестью аномальной жары, которая всегда предшествовала грозе или очередному безумию Монарха. Небо приобрело странный, желтоватый оттенок, словно старая фотография, готовящаяся вспыхнуть в руках. Маринетт сидела на верхней ступеньке школьной лестницы, прижав к виску ледяную банку лимонада. Холод едва помогал заглушить пульсирующую боль в голове. Вчерашняя битва с акуматизированным Месье Дамоклом затянулась до рассвета, и теперь реальность казалась ей зыбкой, размытой по краям.

– Ты снова не выспалась, – голос Адриана прозвучал мягко, почти невесомо.

Он сел рядом, сохраняя ту вежливую дистанцию, которая стала их негласным соглашением. Маринетт благодарно улыбнулась. Ей нравилось, что с Адрианом не нужно было притворяться. Он был её тихой гаванью в океане хаоса, единственным человеком, чьё присутствие не требовало от неё анализа подтекстов или защиты.

– Просто много работы в пекарне, – соврала она по привычке, хотя знала, что он видит её насквозь. – И эта погода... кажется, будто город вот-вот взорвётся.

– Монарх становится агрессивнее, – Адриан вздохнул, глядя на пустую площадь перед школой. – Мой отец говорит, что в такие времена лучше сидеть дома. Но я рад, что мы здесь. Вместе как-то спокойнее.

Маринетт кивнула, глядя на его профиль. Она не чувствовала того трепета, что раньше; влюблённость сгорела в пламени ответственности Леди Баг, оставив после себя лишь глубокую, родственную привязанность. Адриан был её опорой, её лучшим другом. Но в ту же секунду она почувствовала знакомый зуд между лопатками.

Холодный, липкий взгляд.

Маринетт резко обернулась. В тени входной арки стояла Лайла. Она не скрывалась, не притворялась, что занята телефоном. Она просто стояла и смотрела. Её лицо было лишено обычного выражения притворной кротости. Глаза Лайлы, тёмные и неподвижные, были зафиксированы на точке, где рука Адриана почти касалась колена Маринетт.

– Она снова это делает, – прошептала Маринетт, чувствуя, как лимонад в желудке превращается в лед.

– Кто? – Адриан проследил за её взглядом, но Лайла уже изменилась.

Она мгновенно «включилась»: плечи опустились, на губах заиграла печальная полуулыбка, а в руках появилось зеркальце. Она помахала им рукой, словно только что заметила их присутствие.

– Привет, ребята! – крикнула она, спускаясь по ступеням. – Адриан, ты не забыл, что мы должны обсудить проект по истории? О, Маринетт, ты всё ещё здесь? Я думала, ты ушла домой отдохнуть, ты выглядишь... ну, ты сама знаешь.

– Я в порядке, Лайла, – отрезала Маринетт, поднимаясь на ноги.

– Конечно, конечно, – Лайла подошла вплотную, игнорируя Адриана, хотя формально обращалась к нему. – Просто будь осторожна. Говорят, стресс вызывает галлюцинации. Тебе может показаться, что за тобой следят, или что мир вращается только вокруг тебя. Это опасное состояние.

Лайла протянула руку и поправила выбившуюся прядь волос Маринетт. Жест был коротким, почти интимным, и от него по коже Маринетт пробежали мурашки. Это не было жестом дружбы. Это было клеймо.

– Идём, Адриан? – Лайла наконец перевела взгляд на юношу, но в этом взгляде не было и капли того интереса, который она проявляла к Маринетт. Адриан для неё был лишь инструментом, рычагом давления.

Когда они ушли, Маринетт осталась стоять на солнцепеке, чувствуя себя так, словно её только что препарировали живьём.

Весь оставшийся день Лайла вела себя странно. Она не плела интриг, не пыталась настроить класс против Маринетт. Напротив, она была пугающе тихой. Она исчезала с уроков на десять минут и возвращалась, не говоря ни слова. Она садилась в разных частях кабинета, выбирая углы, из которых открывался лучший вид на затылок или профиль Маринетт.

На уроке литературы Маринетт поймала её отражение в оконном стекле. Лайла не писала конспект. Она держала ручку у губ и методично записывала что-то в маленький блокнот, переводя взгляд с Маринетт на бумагу.

– Аля, – шепнула Маринетт, наклонившись к подруге. – Посмотри на Лайлу. Что она делает?

Аля мельком глянула через плечо.

– Пишет что-то. Наверное, дневник или очередную сказку о своих путешествиях. Маринетт, расслабься. Ты слишком на ней зациклилась. Из-за этих нападений Монарха у всех нервы на пределе, но ты буквально не спускаешь с неё глаз.

– Это она не спускает с меня глаз! – голос Маринетт сорвался на шипение.

– Подруга, со стороны кажется наоборот, – Аля сочувственно пожала её руку. – Ты постоянно оглядываешься, ищешь её в толпе. Ты сама даёшь ей власть над собой.

Маринетт замолчала, поражённая этой мыслью. Неужели Лайла добилась своего? Неужели она создала ситуацию, где Маринетт стала охотником, сама того не желая?

После уроков пошёл дождь — тяжёлый, серый, типично парижский. Маринетт решила пойти длинным путём через набережную, надеясь, что прогулка под зонтом успокоит её мысли. Грохот грома вдали напоминал о том, что где-то там, за крышами, супергерои, возможно, уже ведут бой, но её талисман молчал. Тикки тихо сопела в сумочке, восстанавливая силы.

На набережной было пусто. Маринетт остановилась у парапета, глядя на мутные воды Сены. Внезапно шум дождя изменился. Сзади послышался ритмичный звук шагов — неторопливый, уверенный.

Маринетт не оборачивалась. Она знала, кто это.

– Знаешь, у тебя очень характерная походка, – голос Лайлы раздался совсем рядом. – Когда ты нервничаешь, ты чуть сильнее наступаешь на левую пятку. Это происходит каждые три шага.

Маринетт медленно повернулась. Лайла стояла без зонта. Её каштановые волосы намокли и потемнели, прилипнув к щекам, а дорогая одежда пропиталась водой, но она, казалось, не замечала дискомфорта. Она выглядела как видение из кошмара — бледная, с лихорадочно блестящими глазами.

– Зачем ты преследуешь меня? – прямо спросила Маринетт. – Чего ты хочешь на этот раз? Денег? Влияния? Адриана?

Лайла рассмеялась. Это был сухой, безрадостный звук.

– Адриан? Бедный, золотой мальчик. Он такой скучный, Маринетт. Он как чистый лист бумаги, на котором жизнь ещё ничего не написала. Он видит в тебе героиню, святую. Он не видит тебя настоящую.

Она сделала шаг вперёд, и Маринетт невольно прижалась спиной к холодному камню парапета.

– А ты? Что видишь ты? – Маринетт старалась, чтобы её голос не дрожал.

– Я вижу всё, – прошептала Лайла, и в её голосе послышалось что-то похожее на благоговение. – Я вижу, как ты сжимаешь кулаки, когда злишься. Я знаю, что ты носишь в сумке запасные ленты для волос, потому что часто их теряешь. Я знаю, что когда ты врешь, ты начинаешь слишком активно жестикулировать. Ты — самая интересная вещь в этом сером, умирающем городе.

– Я не «вещь», Лайла. И я не твой проект для изучения.

– О, ты гораздо больше, – Лайла протянула руку и коснулась мокрого зонта Маринетт, медленно ведя пальцем по ткани. – Ты — моё зеркало. Все остальные верят моим словам. Они любят образ, который я им продаю. Но ты... ты единственная, кто смотрит на меня и видит бездну. И это делает тебя особенной. Мне не нужен Адриан. Мне нужно, чтобы ты продолжала на меня смотреть.

Маринетт почувствовала, как к горлу подкатывает тошнота. Это не была обычная школьная вражда. Это была патология, искажённая форма признания, которая пугала больше, чем любая акума Монарха.

– Ты больна, – выдохнула Маринетт. – Тебе нужна помощь, а не моё внимание.

– Помощь? – Лайла наклонила голову набок, и её глаза сузились. – Мне не нужна помощь. Мне нужно подтверждение моего существования. И только твоя ненависть даёт мне его. Когда ты ищешь меня в толпе, когда ты проверяешь мои слова, когда ты злишься на меня — в эти моменты я чувствую себя живой.

В этот момент небо расколола молния, и последовавший за ней грохот заставил землю содрогнуться. Где-то неподалёку взвыла сирена. Акума. Опять.

Маринетт инстинктивно дернулась в сторону звука, её мысли мгновенно переключились на долг. Она должна была найти место для трансформации. Она должна была бежать.

– Опять спасать мир? – Лайла ухмыльнулась, словно прочитав её мысли. – Иди. Беги. Но помни: даже когда ты там, в своём ярком костюме, под маской, которую все обожают... я всё равно смотрю на тебя. Я знаю твои жесты. Я знаю твой ритм.

Маринетт замерла. Сердце пропустило удар. Знает ли Лайла? Или это просто очередная манипуляция, игра на нервах?

– Я не понимаю, о чём ты, – бросила Маринетт и побежала прочь, не оглядываясь.

Она не видела, как Лайла осталась стоять под проливным дождём. Лайла медленно поднесла к лицу руку, которой касалась волос Маринетт утром, и закрыла глаза.

– Ты понимаешь, – прошептала она вслед уходящей фигуре. – Ты всё понимаешь. Просто тебе слишком страшно признать, что мы связаны крепче, чем любые влюблённые.

***

Вечером того же дня Маринетт сидела в своей комнате, уставившись в экран компьютера. Битва была короткой, но изматывающей. Монарх использовал Камень Петуха, чтобы наделить злодея способностью видеть сквозь препятствия, и Леди Баг едва удалось уйти от прямого разоблачения.

Она открыла форум школы «Франсуа Дюпон». Там уже висели новые фотографии. На одной из них, сделанной кем-то из учеников, была запечатлена она сама — Маринетт, стоящая на набережной под дождём. Фото было зернистым, сделанным издалека.

Но в углу кадра, почти полностью скрытая тенью моста, виднелась тонкая фигура. Лайла. Она не ушла сразу. Она стояла там и наблюдала за тем, как Маринетт скрывается в переулке.

Маринетт увеличила снимок. Из-за дождя лицо Лайлы было размыто, но поза... она стояла абсолютно неподвижно, сложив руки на груди, словно зритель в театре, ожидающий начала второго акта.

– Тикки, мне страшно, – призналась Маринетт, обнимая себя за плечи. – Это не похоже на Хлою. Хлоя хотела быть лучше меня. Лайла... Лайла хочет быть внутри моей головы.

– Она пытается дестабилизировать тебя, Маринетт, – Тикки вылетела из своего укрытия и прижалась к щеке хозяйки. – Монарх питается негативными эмоциями, и Лайла создает их для тебя. Она — его идеальный союзник, даже если они не работают вместе официально.

– Нет, дело не в Монархе, – Маринетт покачала голвой. – Ей плевать на его цели. Она делает это для себя. Она изучает меня как насекомое под микроскопом.

В этот момент на телефон пришло уведомление. Сообщение от неизвестного номера.

Маринетт с дрожащими пальцами открыла его. Там не было текста. Только аудиофайл.

Она нажала «воспроизвести». Сначала слышался только шум дождя и гул машин. А потом — её собственный голос, тихий и прерывистый: «Я не сломаюсь, Лайла. И я всё ещё слежу за тобой».

Запись оборвалась.

Маринетт выронила телефон на кровать. Это была их фраза из парка. Лайла записала её. Она сохранила этот момент, как трофей.

Внизу, в пекарне, родители Маринетт смеялись, обсуждая новый рецепт круассанов. Жизнь продолжалась. Париж готовился к следующей атаке, Адриан, вероятно, занимался китайским или играл на пианино, а Аля монтировала очередной ролик для Ледиблога.

Но здесь, в тишине комнаты с розовыми обоями, Маринетт чувствовала, как невидимые нити затягиваются вокруг неё. Лайла не просто знала её секреты — она знала её суть. Каждую слабость, каждую привычку, каждый страх.

Маринетт подошла к зеркалу. Она видела своё отражение: бледная девушка с растрепанными волосами. И на мгновение ей показалось, что за её плечом, в глубине зеркальной поверхности, мелькнула тень каштановых волос и холодный, торжествующий взгляд.

Она выключила свет, но тьма не принесла облегчения. Теперь, закрывая глаза, Маринетт знала: где-то в этом городе, в такой же тёмной комнате, Лайла Росси открывает свой блокнот и ставит очередную галочку.

Наблюдение продолжалось. И самое страшное было в том, что Маринетт поймала себя на мысли: завтра в школе она первым делом посмотрит на заднюю парту, чтобы убедиться, что Лайла там. Что она всё ещё смотрит.

Асимметрия сработала. Ловушка захлопнулась. Одержимость стала взаимной, хотя одна из них всё ещё называла это бдительностью.

За окном снова сверкнула молния, осветив пустые улицы Парижа, где в тени каждого фонаря Маринетт теперь видела один и тот же силуэт. Эффект присутствия Лайлы стал абсолютным.