← Назад к обзору

Если я исчезну, ты заметишь?

Зеркало для героя

В школе «Франсуа Дюпон» воцарилась странная, суетливая атмосфера. На фоне постоянных атак Монарха, когда каждый житель Парижа чувствовал себя мишенью, мелкие бытовые неурядицы воспринимались болезненно остро. У Хлои Буржуа пропала эксклюзивная пудреница с гравировкой, у Нино — беспроводные наушники, а из сумки Роуз исчезла любимая подвеска.

– Это возмутительно! – Хлоя расхаживала по коридору, чеканя шаг каблуками. – Мой отец — мэр, и он не потерпит, чтобы в этом заведении процветало крысятничество!

Лайла, стоявшая рядом, сочувственно кивала, хотя в её глазах плясали холодные искры. Именно она мягко подтолкнула Хлою к идее «тотального контроля». Официально мэр Буржуа распорядился установить камеры «в целях безопасности и предотвращения терактов», но две из них, самые современные и незаметные, оказались направлены именно туда, где ученики чувствовали себя наиболее защищенными — в зону умывальников и к входу в женские уборные.

– Доступ к записям будет только у нас, дорогая, – шептала Лайла на ухо Хлое, когда они сидели в пустом кабинете, изучая интерфейс приложения на планшете. – Мы найдем вора, и ты станешь героиней школы. А я... я просто помогу тебе.

Хлою хватило на три вечера. Она с нетерпением проматывала часы записей, надеясь увидеть, как Сабрина или Маринетт воровато оглядываются. Но экран показывал лишь скучную рутину: кто-то поправлял макияж, кто-то плакал в углу из-за плохой оценки, кто-то просто мыл руки.

– Это невыносимо скучно! – Хлоя швырнула планшет на диван. – Пусть этим занимается полиция. У меня нет времени смотреть на то, как эти плебеи чистят зубы. Лайла, делай с этим что хочешь.

Лайла забрала планшет. Она не бросила это занятие. Для неё эти записи стали окном в мир, где люди не носили масок. Она наблюдала за мимикой учителей, за тем, как Аля нервно кусает губы, когда думает, что её никто не видит. Но больше всего она ждала появления одной конкретной фигуры.

И дождалась.

Это произошло после атаки Оптигами. Париж ещё содрогался от эха битвы, когда Маринетт Дюпен-Чен влетела в женский туалет. На записи было видно, как она тяжело дышит, её плечи дрожат, а лицо искажено смесью ужаса и решимости. Она вбежала в самую дальнюю кабинку, но камера, установленная под углом у потолка, захватывала верхнюю часть пространства.

Маринетт огляделась. Она была уверена, что одна.

– Тикки, давай! – выдохнула она.

Яркая вспышка розового света на мгновение ослепила объектив, а когда картинка стабилизировалась, на месте неуклюжей ученицы стояла Леди Баг. Она поправила йо-йо на поясе и, не теряя ни секунды, выпрыгнула в открытое окно под самым потолком.

Лайла смотрела этот фрагмент сорок раз. Сначала с широко открытыми глазами, затем — с медленно расползающейся по лицу улыбкой. Она не чувствовала шока. Она чувствовала триумф. Пазл, который она собирала месяцами, наконец сложился в идеальную, симметричную картину.

Она не побежала к Монарху. Она не позвонила Хлое. Это знание было слишком драгоценным, чтобы отдавать его кому-то другому. Оно принадлежало только ей. Это был высший уровень близости, о котором она могла только мечтать: она знала о Маринетт то, чего не знал даже Адриан.

***

На следующий день в школе было тихо. Маринетт сидела за партой, бледная, с темными кругами под глазами. Она постоянно вздрагивала от резких звуков.

После уроков Лайла дождалась, пока все уйдут. Она знала, что Маринетт задержится в кабинете искусств, чтобы доделать эскиз.

Лайла вошла бесшумно. Она прислонилась к дверному косяку и просто смотрела на затылок Маринетт.

– Знаешь, – начала она, и Маринетт подпрыгнула на месте, выронив карандаш. – У Леди Баг очень интересная техника приземления. Она всегда немного заваливается на правую сторону, когда спешит. Совсем как ты, когда опаздываешь на урок.

Маринетт медленно повернулась. Цвет её лица сменился с бледного на мертвенно-белый.

– О чем... о чем ты говоришь, Лайла?

– Камеры, Маринетт. Хлоя установила их, чтобы найти вора. Но она такая нетерпеливая... – Лайла сделала шаг в кабинет, её каблуки издали сухой, хищный звук. – А я — нет. Я умею ждать. И я видела всё. Вспышку, квами, трансформацию.

Маринетт открыла рот, но не смогла произнести ни звука. Секрет, который она защищала ценой своей жизни, ценой своего спокойствия и счастья, лежал сейчас между ними, как разбитая ваза.

– Почему? – наконец выдавила она. Голос сорвался на хрип. – Почему ты никому не рассказала? Монарх... он бы дал тебе всё, что ты пожелаешь.

Лайла подошла к подоконнику и изящно на него опустилась, сложив руки на коленях. В лучах заходящего солнца её каштановые волосы отливали медью.

– Тебе повезло, что это увидела именно я, а не Хлоя, – спокойно ответила Лайла. – Хлоя бы уже завтра рассказала всему классу. Она бы наслаждалась тем, как рушится твоя жизнь, как журналисты осаждают твой дом, как твои родители плачут от страха. Для неё это был бы просто дешевый хайп.

Она сделала паузу, наслаждаясь тем, как Маринетт судорожно вцепляется в край стола.

– А я умею хранить секреты. Я ценю их гораздо выше, чем мимолетную славу.

– Тогда чего ты хочешь? – Маринетт сделала шаг навстречу, её паника начала трансформироваться в глухую, отчаянную решимость. – Денег? Чтобы я ушла из школы? Чтобы я перестала общаться с Адрианом? Говори свою цену.

Лайла рассмеялась. Это был тихий, почти нежный смех.

– Ничего такого, чего у меня уже нет, Маринетт. Теперь я знаю тебя настоящую. И мне чертовски интересно посмотреть, что ты будешь делать дальше. Как ты будешь смотреть мне в глаза завтра. Как ты будешь лгать Адриану, зная, что я стою за твоей спиной и вижу каждое твоё движение.

– Ты расскажешь всем? – голос Маринетт дрогнул сильнее, чем ей хотелось бы.

Лайла сидела на подоконнике, держа телефон в руках. Экран давно погас, но Маринетт всё равно не могла отвести взгляд. Где-то там была запись. Её приговор.

– Могла бы, – спокойно ответила Лайла. – Могла бы отдать запись Хлое. Могла бы отправить её Монарху. Могла бы разрушить твою жизнь за один вечер.

– Тогда чего ты хочешь?

Лайла подняла на неё взгляд. В нём не было ненависти — только пугающая, всепоглощающая фиксация.

– Сыграй со мной.

– Что? – Маринетт нахмурилась, не понимая.

– Игру, Маринетт. Нам обеим скучно в этом городе. Тебе — от роли святой защитницы, мне — от роли идеальной лгуньи. Давай сделаем наше противостояние... официальным.

– Ты ненормальная, – Маринетт покачала головой, отступая назад.

– Возможно, – согласилась Лайла. – Но ты всё равно слушаешь. Потому что у тебя нет выбора.

Она спрыгнула с подоконника и подошла ближе. Теперь их разделяло меньше метра. Маринетт чувствовала холод, исходивший от Лайлы.

– Если выиграю я, ты исполнишь одно моё желание.

– Какое желание? – подозрительно спросила Маринетт.

– Я скажу его тогда, когда придёт время. Не бойся, я не попрошу твой Талисман. Это было бы слишком просто.

– А если выиграю я?

Лайла впервые за долгое время улыбнулась по-настоящему — открыто и жутко.

– Тогда я исполню твоё желание. Любое. Я исчезну из твоей жизни. Я признаюсь во всей своей лжи перед классом. Я сделаю так, что Адриан будет смотреть только на тебя. Что угодно, Маринетт.

Маринетт недоверчиво посмотрела на неё. Это звучало как сделка с дьяволом, но цена поражения была слишком велика.

– И что это за игра?

– Очень простая.

– Сомневаюсь.

– Проигрывает та, кто первой сломается, – Лайла обвела взглядом кабинет. – Ты думаешь, что ты сильная, потому что носишь маску героя. Я думаю, что я сильная, потому что я сама создаю свою реальность. Давай проверим, чья воля крепче.

Тишина повисла между ними. Слышно было только, как тикают настенные часы и как где-то внизу захлопнулась входная дверь школы.

– Я не собираюсь играть в твои больные игры, Лайла. Просто удали запись.

– Тогда я могу прямо сейчас позвонить Хлое, – тихо сказала Лайла, доставая телефон. – Или ты можешь доказать, что сильнее, чем я думаю. Что ты достойна своего Талисмана.

Маринетт стиснула зубы. Ярость затопила её, вытесняя страх. Она видела перед собой не просто врага, а зеркало, которое искажало всё, во что она верила.

– Какие правила?

Лайла склонила голову набок, её глаза блеснули.

– Раунд начинается каждый раз, когда мы встречаемся. В школе, на улице, на патруле — неважно.

– И?

– Нельзя показывать страх. Ты должна смотреть на меня так, будто я — ничто, даже если ты знаешь, что я могу уничтожить тебя одним нажатием кнопки.

– Это глупо.

– Нельзя первой отводить взгляд, – продолжала Лайла, игнорируя замечание. – Кто отвел взгляд — тот потерял очко в раунде.

– Лайла…

– Нельзя убегать от разговора, – Лайла сделала еще шаг, почти касаясь Маринетт. – Если я заговорила с тобой, ты должна отвечать. Никаких побегов «в пекарню» или «к друзьям».

Маринетт почувствовала, как внутри поднимается тяжелая, липкая злость. Это был поводок. Лайла надевала на неё поводок из её собственного секрета.

– Это всё?

– Нет, – голос Лайлы стал тише, почти интимным. – Нельзя позволить другой понять, насколько сильно она на тебя влияет. Если я увижу, что мои слова задели тебя, если ты вздрогнешь или твои глаза наполнятся слезами — ты проиграла раунд.

Маринетт замерла. Это было самое жестокое правило. Лайла требовала от неё абсолютной эмоциональной анестезии.

– И последнее правило.

– Какое?

Лайла сделала ещё один шаг вперёд. Теперь она была так близко, что Маринетт видела отражение своих собственных испуганных глаз в её зрачках.

– Никто не должен узнать об этой игре. Ни Адриан, ни Аля, ни твой напарник Кот.

– Почему? – выдохнула Маринетт.

– Потому что если назвать её вслух, она закончится. Она станет реальностью, которую могут оценить другие. А я хочу, чтобы это принадлежало только нам. Наш маленький Bad Romance, Маринетт. Секрет внутри секрета.

Маринетт долго смотрела на неё. Она понимала, что Лайла затягивает её в омут, из которого нет выхода. Но альтернатива была еще хуже — разоблачение, позор и победа Монарха.

– А если я откажусь?

– Тогда ты проиграешь еще до начала первого раунда, – Лайла пожала плечами. – И запись станет достоянием общественности через пять минут.

Несколько секунд они молчали, изучая друг друга. Маринетт чувствовала, как Тикки шевелится в её сумочке, словно хочет что-то сказать, но она не могла сейчас слушать советы квами. Это был её личный бой.

– Хорошо, – наконец выдохнула Маринетт. – Но если я выиграю…

– Ты получишь всё, что захочешь, – перебила её Лайла. – Я умею проигрывать красиво.

– И ты удалишь запись. При мне. Без возможности восстановления.

Лайла смотрела на неё несколько мгновений, словно оценивая серьезность намерения.

– Договорились.

Маринетт протянула руку. Это был жест отчаяния, смешанного с вызовом.

Лайла опустила взгляд на раскрытую ладонь. Она медлила, словно смакуя этот момент. Для неё это было не просто соглашение — это была инициация. Она наконец-то заставила Маринетт войти в свой мир, где нет правды и лжи, а есть только воля и контроль.

Она медленно пожала её руку. Пальцы Лайлы были сухими и горячими.

– Да начнётся игра, Леди Баг.

Маринетт резко сжала её пальцы, так сильно, что костяшки Лайлы хрустнули.

– Не называй меня так. Никогда.

Улыбка Лайлы стала едва заметной, почти призрачной.

– Тогда не проигрывай, Маринетт. Первый раунд окончен. И, кажется... – она наклонилась к самому уху Маринетт, – ты только что отвела взгляд, когда я сжала твою руку. Один — ноль в мою пользу.

Лайла развернулась и вышла из кабинета, оставив Маринетт стоять в полумраке.

Маринетт посмотрела на свою ладонь. Она всё еще чувствовала тепло чужой кожи. Её трясло, но это была не дрожь страха. Это была дрожь человека, который только что прыгнул в пропасть и обнаружил, что падение будет долгим.

– Ты в порядке? – Тикки вылетела из сумочки, её голос дрожал от волнения. – Маринетт, это ловушка! Она манипулирует тобой!

– Я знаю, Тикки, – Маринетт опустилась на стул, закрыв лицо руками. – Но у меня нет выбора. Она видела всё. Если она расскажет... Париж падет. Кот останется один. Мои родители...

– Мы должны забрать эту запись! – решительно сказала квами.

– Она не дура, Тикки. У неё наверняка есть копии в облаке, на флешках, везде. Кража телефона ничего не решит. Мне нужно обыграть её на её же поле.

Маринетт подняла голову. В зеркале, висевшем на стене кабинета, она увидела своё отражение. Она выглядела иначе. В глазах появилось что-то жесткое, холодное, чего раньше никогда не было.

– Она хочет увидеть, как я сломаюсь? – прошептала Маринетт. – Пусть смотрит. Но она забыла одну вещь. Я — Леди Баг. Я привыкла сражаться с монстрами. И если она хочет быть моим личным монстром... что ж. Я научусь охотиться на неё.

***

Вечером того же дня Лайла сидела в своей комнате, пересматривая ту самую запись. Она дошла до момента трансформации, нажала на паузу и увеличила лицо Маринетт.

– Ты такая красивая, когда боишься, – прошептала Лайла, касаясь экрана. – Но ты еще красивее, когда начинаешь ненавидеть.

Она открыла новый файл в своём компьютере и назвала его «Протокол наблюдения: Объект М.».

«Раунд 1. Согласие получено. Объект проявил агрессию, что свидетельствует о глубоком эмоциональном вовлечении. Правило №4 (влияние) нарушено объектом трижды за пять минут. Она думает, что сражается за свою тайну. Она не понимает, что тайна — это лишь предлог. Настоящая цель — она сама».

Лайла выключила компьютер и легла на кровать, глядя в потолок. За окном выл ветер, предвещая бурю. Где-то там, в пекарне, Маринетт наверняка не могла уснуть, прокручивая их разговор. И эта мысль согревала Лайлу лучше любого одеяла.

Она знала о Маринетт слишком много. Она знала её страхи, её привычки, её истинную личность. И теперь, когда их связала эта безумная игра, Лайла чувствовала, что мир наконец-то обрел смысл.

– Спокойной ночи, Леди Баг, – прошептала она в темноту. – Увидимся завтра. И я обещаю... я не отведу взгляд.

В эту ночь Париж спал неспокойно. Монарх готовил новую акуму, не зная, что в самом сердце города разворачивается битва, которая может изменить всё. Две девушки, связанные тайной и одержимостью, готовились к новому дню.

Маринетт больше не чувствовала себя жертвой. Она чувствовала себя бойцом. А Лайла больше не была просто наблюдателем. Она стала частью жизни Маринетт — темным, неразрывным дополнением, без которого реальность уже казалась неполной.

Асимметрия начала исчезать, уступая место страшной, искаженной симметрии двух душ, запертых в зеркальном лабиринте собственной одержимости.

Игра началась. И в ней не было места для героев. Только для тех, кто готов смотреть в бездну, не моргая.