← Назад к обзору

Если я исчезну, ты заметишь?

Стеклянная тишина

Париж замер в ожидании очередного удара. Небо, затянутое серой пеленой, казалось слишком низким, почти осязаемым. Монарх молчал уже сорок восемь часов, и эта тишина пугала горожан больше, чем грохот обрушивающихся зданий. В такие моменты город превращался в натянутую струну, готовую лопнуть от малейшего прикосновения.

Маринетт Дюпен-Чен сидела за своей партой, уставившись в раскрытый учебник истории. Буквы расплывались, превращаясь в неразборчивые черные пятна. Она чувствовала, как в затылке пульсирует тяжесть. Это не была усталость от патрулей — это было предчувствие.

Дверь класса открылась со знакомым, едва уловимым скрипом. Маринетт не подняла головы, но её тело мгновенно отозвалось: плечи напряглись, а пальцы, сжимавшие ручку, побелели. Она знала этот шаг. Легкий, почти бесшумный, с едва заметным акцентом на правую ногу — Лайла Росси вошла в кабинет.

Раунд начался.

Лайла прошла мимо неё, обдав тонким ароматом дорогих духов с нотками горького миндаля. Она не остановилась, не поздоровалась, но кончик её пальца скользнул по краю стола Маринетт, оставляя невидимый след. Это было приглашение.

– Ты сегодня необычайно тихая, Маринетт, – голос Лайлы прозвучал мягко, когда она устроилась на своём месте. – Даже не спросишь, как прошло моё утро в посольстве?

Маринетт медленно подняла взгляд. Она знала правила: не отводить глаз, не показывать раздражения.

– Твоё утро в посольстве интересует меня так же сильно, как прогноз погоды в Антарктиде, Лайла. Но я рада, что ты нашла время заглянуть в школу между своими «важными встречами».

Лайла улыбнулась. Эта улыбка была похожа на лезвие бритвы — тонкая, холодная и опасная. Она склонила голову набок, изучая лицо Маринетт с пугающей тщательностью.

– А я вижу, ты снова плохо спала. Эти тени под глазами... они делают тебя похожей на фарфоровую куклу, которую слишком часто роняли. Будь осторожна, дорогая. Если ты разобьёшься, кто будет собирать осколки? Адриан?

При упоминании имени друга Маринетт почувствовала укол гнева, но подавила его. Она знала, что Лайла бьёт по самому очевидному.

– Адриан — мой друг, Лайла. И он ценит в людях честность, а не умение играть роли. Тебе этого не понять.

– Честность — это просто отсутствие воображения, – Лайла открыла тетрадь, но её взгляд остался прикованным к Маринетт. – И Адриан... он видит в тебе то, что ты ему позволяешь видеть. Но я вижу то, что ты прячешь. Твою усталость. Твой страх перед Монархом. И твою странную, почти болезненную потребность следить за каждым моим шагом.

Маринетт почувствовала, как в горле пересохло. Это был удар под дых. Она действительно следила. Она знала, что Лайла вчера купила кофе в три часа дня в кафе на углу, хотя та утверждала, что была на приёме. Она знала, что Лайла сменила чехол на телефоне. Она фиксировала каждую мелочь, оправдывая это безопасностью, но Лайла только что вывернула это наизнанку, превратив бдительность в одержимость.

– Я слежу за тобой только потому, что ты — угроза, – голос Маринетт был ровным, хотя сердце колотилось о рёбра. – Ты как акума, Лайла. Ты ищешь слабости и бьёшь по ним. Моя задача — не дать тебе этого сделать.

– Какая благородная цель, – Лайла придвинулась чуть ближе, понизив голос до шепота, который слышала только Маринетт. – Но признайся: тебе это нравится. Тебе нравится эта игра. Без меня твоя жизнь была бы лишь бесконечным ожиданием следующей атаки Монарха и робкими взглядами на Адриана, который никогда не полюбит тебя так, как ты того хочешь. Я — единственное, что заставляет тебя чувствовать себя по-настоящему живой.

– Ты ошибаешься, – выдохнула Маринетт, но не отвела взгляд. Она смотрела прямо в тёмные, бездонные глаза Лайлы, пытаясь найти там хоть каплю человечности, но видела лишь собственное отражение — искажённое и тревожное.

– Разве? – Лайла протянула руку и коснулась браслета на запястье Маринетт. – Тогда почему твоё сердце сейчас бьётся так быстро? Я чувствую его ритм даже отсюда.

Маринетт резко отдернула руку.

– Не трогай меня.

– О, первый раунд за мной, – Лайла откинулась на спинку стула, её лицо снова приняло выражение безмятежной кротости, когда в класс вошла мадам Бюстье. – Ты потеряла самообладание, Маринетт. Это было слишком легко.

Весь урок Маринетт видела только затылок Лайлы. Она пыталась сосредоточиться на лекции о Французской революции, но её мысли возвращались к словам Лайлы. «Я — единственное, что заставляет тебя чувствовать себя живой». Это была ложь. Должна была быть ложь. Но почему тогда каждый раз, когда Лайла исчезала из поля зрения, Маринетт чувствовала странную пустоту, смешанную с тревогой?

На перемене Адриан подошёл к ней, его лицо светилось искренним беспокойством.

– Маринетт, ты в порядке? Ты выглядела такой напряжённой на уроке. Опять Лайла что-то сказала?

Маринетт посмотрела на него. Адриан был воплощением стабильности, света и доброты. Он был всем тем, чего ей не хватало в её двойной жизни. Но сейчас, глядя на него, она поймала себя на мысли, что его слова кажутся ей слишком простыми. Он не понимал той глубинной, тёмной связи, которая затягивалась между ней и Лайлой.

– Всё хорошо, Адриан, – она заставила себя улыбнуться. – Просто плохие сны. Монарх... он давит на всех нас.

– Да, я понимаю, – Адриан вздохнул, положив руку ей на плечо. – Мой отец совсем заперся в своём кабинете. В городе витает какой-то страх. Но мы справимся, правда?

– Конечно, – кивнула она.

В этот момент она заметила Лайлу в конце коридора. Та стояла у окна, делая вид, что разговаривает по телефону, но её взгляд был направлен прямо на них. Лайла не ревновала Адриана к Маринетт в обычном смысле. Она не хотела его любви. Она ревновала Маринетт к тому вниманию, которое та уделяла кому-то другому. Для Лайлы Адриан был лишь помехой в их личном, закрытом мире наблюдения.

Лайла медленно убрала телефон и одними губами произнесла: «Скучно».

Маринетт почувствовала, как внутри закипает холодная ярость. Она больше не хотела быть жертвой в этой игре.

После уроков дождь всё-таки начался — мелкий, колючий, смешанный с городским смогом. Маринетт не пошла домой. Она знала, что Лайла пойдёт в сторону парка, где обычно ждала свою машину.

Она перехватила её у входа в сад Тюильри.

– Ты хотела поговорить о честности, Лайла? – Маринетт стояла под зонтом, её голос звучал твердо на фоне шума дождя.

Лайла остановилась. На ней не было зонта, и капли воды уже начали портить её безупречную укладку, но она казалась абсолютно спокойной.

– Я всегда готова к честному разговору, Маринетт. Хотя ты обычно предпочитаешь обвинения.

– Давай отбросим маски, – Маринетт сделала шаг вперёд. – Ты следишь за мной. Ты была у меня в комнате, ты записываешь мой голос. Ты хочешь контроля. Но почему я? В этом городе тысячи людей, которыми ты могла бы манипулировать. Почему ты так зациклена на мне?

Лайла рассмеялась, и этот смех был полон искреннего, почти детского удовольствия.

– Потому что ты — единственная, кто не отводит глаз, Маринетт. Все остальные видят то, что я им показываю. Они — декорации. А ты... ты мой зритель. Мой критик. Мой единственный настоящий противник. Если я сломаю тебя, я докажу себе, что я существую. Что я сильнее этого города, сильнее Монарха, сильнее всех ваших глупых идеалов.

– Ты не существуешь через меня, Лайла, – Маринетт покачала головой. – Ты просто пустая оболочка, которая пытается заполниться чужими жизнями. Мне жаль тебя.

Лайла мгновенно оказалась рядом. Она была так близко, что Маринетт видела капли дождя на её ресницах.

– Не смей меня жалеть, – прошипела она. – Ты такая же, как я. Ты тоже не можешь без этого. Ты ведь проверяла мой профиль сегодня утром, верно? Ты искала новые фотографии, пыталась понять, где я была. Ты зависима от меня так же сильно, как я — от твоей реакции. Мы — две стороны одного зеркала, Маринетт. И если одно разобьётся, второе станет бесполезным.

– Это неправда, – выдохнула Маринетт, но почувствовала, как почва уходит из-под ног.

– Правда, – Лайла протянула руку и коснулась края её зонта, наклоняя его так, чтобы их лица оказались в тени. – Посмотри на нас. Париж рушится. Монарх крадёт души людей. А мы здесь, под дождём, спорим о том, кто на кого посмотрел. Ты выбрала меня своим главным врагом, Маринетт. Не Монарха. Меня. Потому что я — это то, что ты не можешь победить с помощью суперсилы.

Маринетт молчала. Она знала, что должна уйти, должна прервать этот раунд, но её ноги словно приросли к мостовой. Она смотрела на Лайлу и видела в ней не просто лгунью, а отражение собственной одержимости порядком и правдой, доведенное до абсурда.

– Знаешь, что самое забавное? – Лайла улыбнулась, и в её глазах промелькнуло нечто, похожее на нежность, искажённую и пугающую. – Адриан никогда не поймёт, почему ты сейчас стоишь здесь со мной, а не пьешь чай у него дома. Он думает, что ты спасаешь мир. А ты просто не можешь оторваться от моего взгляда.

– Я уйду, – сказала Маринетт, но её голос прозвучал неуверенно.

– Уходи, – разрешила Лайла, отступая на шаг. – Но ты вернешься. Завтра в школе ты снова будешь искать меня глазами. Ты будешь ждать, когда я солгу, чтобы разоблачить меня. Ты будешь жить ради этих моментов. И это — моя самая большая победа.

Маринетт развернулась и пошла прочь, чувствуя, как дождь барабанит по зонту. Её сердце колотилось в безумном ритме. Она пыталась думать о Тикки, о патруле, о дизайне нового платья, но в голове звучал только голос Лайлы.

«Мы — две стороны одного зеркала».

Придя домой, Маринетт бросила сумку на пол и подошла к зеркалу в своей комнате. Она видела бледную девушку с растрепанными волосами и воспаленными глазами. Она выглядела измотанной.

– Тикки, я проиграла этот раунд, – прошептала она.

– Почему ты так думаешь, Маринетт? – квами вылетела из сумочки, обеспокоенно глядя на хозяйку. – Ты не позволила ей манипулировать тобой перед Адрианом. Ты высказала ей всё в лицо.

– Нет, – Маринетт покачала головой, касаясь пальцами холодного стекла. – Я проиграла, потому что она права. Я действительно ждала этой встречи весь день. Я анализировала её походку, её духи, её жесты. Я впустила её в свою голову так глубоко, что теперь не знаю, где заканчиваются мои мысли и начинаются её.

Она закрыла глаза, но образ Лайлы, стоящей под дождём с торжествующей улыбкой, не исчезал.

В это время на другом конце города Лайла Росси сидела в своей темной комнате, освещенной только экраном монитора. На экране были фотографии Маринетт, сделанные издалека. Маринетт смеется с Алей. Маринетт хмурится, глядя в телефон. Маринетт идет под дождём.

Лайла медленно провела пальцем по лицу Маринетт на экране.

– Ты такая предсказуемая, – прошептала она в пустоту. – И такая восхитительная в своей ярости.

Она открыла блокнот и записала: «День 42. Она начала защищаться. Это значит, что она признала правила. Скоро она начнет нападать сама. Жду с нетерпением».

Лайла знала, что Париж — это всего лишь сцена. Монарх был скучным злодеем с банальными целями. Героизм Леди Баг был утомительным в своей правильности. Но Маринетт... Маринетт была живой. Она была единственным человеком, который давал Лайле ощущение реальности.

Она выключила монитор и погрузилась в темноту, чувствуя странное удовлетворение. Завтра будет новый день. Новый раунд. Новая порция внимания.

А на ночном небе Парижа снова вспыхнул фиолетовый знак Монарха, возвещая о новой атаке. Но для двух девушек, запертых в своей психологической клетке, этот знак был лишь фоновым шумом. Настоящая битва происходила не в небе, а в том, как одна из них завтра утром посмотрит на другую.

Маринетт лежала в кровати, слушая шум дождя за окном. Она знала, что завтра ей нужно быть сильной. Ей нужно быть Леди Баг. Но в глубине души она уже знала, что первым делом, когда она войдет в класс, она посмотрит на заднюю парту.

И Лайла будет там. Она будет ждать.

Игра продолжалась, и правила становились всё жестче. Самое опасное правило гласило: «Нельзя позволить себе стать равнодушной». И Маринетт с ужасом понимала, что равнодушие — это последнее, что она чувствует к Лайле Росси.

Это была не любовь и не ненависть. Это была одержимость, которая стала основой её существования в этом разваливающемся городе. И в этой игре не могло быть победителей, потому что каждый шаг к победе лишь крепче связывал их друг с другом.

Стеклянная тишина комнаты давила на уши, и Маринетт наконец провалилась в тяжелый сон, где ей снились глаза цвета горького шоколада, которые следили за ней из каждой тени разрушенного Парижа.