Клеймо преданности

В подвале повисла тяжелая, почти осязаемая тишина, прерываемая лишь судорожным дыханием Артема. Его щека горела, в ушах звенело, но слова Ангелины — эти короткие, злые слова о праве собственности — подействовали на него сильнее, чем любой удар. Он чувствовал себя так, словно его только что не просто избили, а пометили, выжгли на самой душе невидимое клеймо.

Ангелина не шевелилась. Она продолжала сидеть на его бедрах, вцепившись пальцами в его кудрявые волосы, и её обычно бледное лицо сейчас раскраснелось от напряжения и ярости. Она смотрела на него так, словно хотела проглотить, уничтожить и одновременно спрятать от всего мира в этой темной, пахнущей плесенью комнате.

– Повтори, – потребовала она, еще сильнее натягивая его волосы, так что кожа на лбу Артема натянулась, а глаза невольно приоткрылись шире.

– Только ты... – голос Артема был едва слышным, надтреснутым. – Никто больше. Только твои руки, Ангелина.

Она вдруг резко отпустила его волосы и встала, оставляя его лежать на холодном полу с завязанными за спиной руками. Она подошла к столу, где среди старого хлама лежал тяжелый металлический фонарь. Взяв его, она включила свет и направила луч прямо в лицо Артему. Он зажмурился, дернувшись всем телом.

– Ты думаешь, я это из жалости делаю? – спросила она, и в её голосе зазвучала горькая насмешка. – Думаешь, мне нравится возиться с таким ничтожеством, как ты?

– Я не думаю, – выдохнул он, пытаясь развернуться на бок, чтобы хоть немного ослабить давление веревок на запястья. – Я просто чувствую.

Ангелина подошла и пнула его в бедро. Не сильно, скорее брезгливо, как пинают мешающий на дороге камень.

– Чувствует он... Ты ничего не чувствуешь, кроме своего извращенного кайфа. Тебе плевать на меня, тебе просто нужно, чтобы кто-то вытирал об тебя ноги. Почему я? Почему ты выбрал меня для этой роли?

Артем замер. Вопрос был неожиданным. Он открыл глаза, привыкая к яркому свету фонаря, и посмотрел на её силуэт. Она казалась такой маленькой и хрупкой, но он знал, какая разрушительная сила скрыта в её тонких руках.

– Потому что ты единственная, кто не притворяется, – сказал он серьезно, и его голос перестал дрожать. – Все остальные строят из себя святых, а ты... ты честная в своей злости. Ты не боишься быть чудовищем. И это... это самое прекрасное, что я видел.

Ангелина на мгновение застыла. Её рука, державшая фонарь, заметно дрогнула. Она ожидала мольбы, ожидала оправданий, но не этого странного, пугающего признания. Она ненавидела искренность. Искренность делала её уязвимой.

– Заткнись, – прошипела она, бросая фонарь на пол. Свет теперь бил в стену, создавая причудливые тени. – Просто заткнись.

Она схватила стоявший рядом стул и с грохотом придвинула его к лежащему парню. Сев на него, она поставила ноги по обе стороны от его головы.

– Знаешь, чего я хочу на самом деле? – Она наклонилась так низко, что её темные пряди коснулись его лица. – Я хочу увидеть, как ты сломаешься по-настоящему. Не так, чтобы ты кончал от боли, а так, чтобы ты зарыдал. Чтобы ты умолял меня остановиться и больше никогда не подходил ко мне.

– Этого не случится, – Артем слабо улыбнулся, хотя уголок его рта был разбит. – Ты можешь убить меня, Ангелина. Но я не попрошу тебя уйти.

Она молча достала из кармана шнурок, который остался от прошлой связки, и начала медленно наматывать его на свои пальцы, создавая подобие удавки.

– Посмотрим, – сказала она.

Она заставила его перевернуться на живот. Это было трудно сделать со связанными руками, Артем неуклюже извивался, его кудрявые волосы терлись о бетон, собирая пыль. Когда он наконец лег лицом вниз, Ангелина навалилась на его спину всем своим весом. Она чувствовала, как под её коленями перекатываются его мышцы — он был намного мощнее её, и это осознание всегда подстегивало её агрессию.

Она накинула шнурок ему на шею, но не затягивала, а лишь слегка потянула вверх, заставляя его поднять голову.

– Ты мой пес, Артем, – прошептала она ему в затылок. – А псы должны знать свое место.

Она начала затягивать шнур. Не настолько, чтобы он задохнулся, но достаточно, чтобы каждый вдох давался ему с трудом. Артем захрипел. Его пальцы, сцепленные за спиной, побелели, он инстинктивно пытался вырваться, но веревки держали крепко. Перед глазами поплыли красные пятна, а в паху стало нестерпимо горячо. Эта близость смерти, смешанная с полным подчинением её воле, доводила его до безумия.

– Ну же, – подначивала она, чувствуя его дрожь. – Скажи это. Скажи, что ты хочешь, чтобы я прекратила.

– Нет... – вытолкнул он из себя вместе с остатками воздуха. – Еще... пожалуйста...

Ангелина резко отпустила шнур. Артем уткнулся лицом в пол, жадно хватая ртом воздух. Его тело содрогалось в крупной дрожи. Она смотрела на него сверху вниз, и её лицо исказилось в гримасе, в которой смешались отвращение и странное, болезненное восхищение.

– Ты ненормальный, – тихо сказала она, вставая с его спины. – Совершенно больной на голову.

Она отошла к углу подвала, где стояло старое ведро с водой. Зачерпнув пригоршню, она плеснула ему в лицо. Холодная вода привела Артема в чувство. Он перекатился на бок, глядя на неё затуманенным взглядом.

– Почему ты остановилась? – спросил он, и в его голосе слышалось неприкрытое разочарование.

– Потому что мне надоело, – солгала она. На самом деле ей стало страшно. Страшно от того, какую власть она имеет над этим огромным парнем, и еще страшнее от того, как сильно ей нравится эта власть.

Она подошла к нему и начала развязывать узлы. Её пальцы работали быстро, но на этот раз без лишней грубости. Когда веревки спали, Артем не сразу пошевелил руками — они затекли и кололи тысячами иголок.

– Вставай и уходи, – бросила она, отворачиваясь. – Завтра в это же время. И принеси с собой нормальную веревку, эта уже никуда не годится.

Артем медленно поднялся. Он стоял, пошатываясь, растирая запястья, на которых красовались глубокие багровые борозды. Его футболка превратилась в тряпку, кудрявые волосы были похожи на воронье гнездо, но на лице сияла та самая слабая, торжествующая улыбка.

– Ты ведь знаешь, что это не просто игра, Ангелина? – спросил он, делая шаг к ней.

Она резко обернулась, её глаза сверкнули.

– Для меня это вообще не игра. Я тебя ненавижу, Артем. Запомни это.

– Ненавидеть можно только того, кто тебе не безразличен, – парировал он.

Ангелина сделала шаг вперед и со всей силы ударила его кулаком в грудь. Артем даже не шелохнулся, лишь принял удар с готовностью мученика.

– Пошел вон! – крикнула она, и в её голосе впервые послышалась настоящая, неприкрытая истерика.

Артем кивнул. Он знал, когда нужно отступить. Он направился к лестнице, чувствуя, как каждый шаг отзывается болью в теле, и эта боль была лучшим подарком, который он мог получить.

– До завтра, – тихо сказал он, скрываясь в темноте дверного проема.

Ангелина осталась одна в пустом подвале. Она медленно опустилась на тот самый стул, на котором еще недавно сидел Артем. Её руки дрожали. Она посмотрела на свои ладони — они всё еще горели от ударов. Она поднесла их к лицу и глубоко вдохнула. На её коже остался запах его пота и дешевого шампуня, которым пахли его кудри.

– Идиот, – прошептала она, закрывая глаза. – Какой же ты идиот.

Она знала, что завтра придет снова. Знала, что будет бить его еще сильнее, связывать еще крепче, пытаясь вытравить из него эту рабскую преданность, но на самом деле лишь глубже погружаясь в пучину их общего, разделенного на двоих безумия. Она была его госпожой, но в этой клетке они сидели вдвоем, и неизвестно, чьи цепи были короче.

Свет лампы мигнул и погас, погружая подвал в абсолютную тьму, в которой всё еще витал аромат страсти, боли и чего-то такого, чему ни один из них пока не решался дать имя.