← Назад к обзору

...

Смертельные дары и холодная ярость

Утро Хизаши Рин началось не с кофе и даже не с привычной пробежки под бодрящие крики Александра Сергеевича. Оно началось с того, что она едва не задохнулась в собственной постели. Слизистая носа горела, глаза слезились, а горло сжимал знакомый, удушливый спазм.

Паучье чутье, которое обычно предупреждало о летящем в голову кирпиче или засаде в переулке, в этот раз предательски молчало. Видимо, инстинкты не считали «романтические жесты» угрозой жизни, хотя для Рин они были именно таковыми.

Она с трудом разлепила веки и увидела причину своего бедствия. Вся комната была буквально завалена гвоздиками. Три огромных, вызывающе ярких букета по сто штук в каждом. Запах стоял такой плотный, что его, казалось, можно было резать ножом.

– Да чтоб вас… – прохрипела Рин, пытаясь нащупать на тумбочке блистер с антигистаминными.

Пальцы наткнулись на корзинку. Клубника. В шоколаде.

Это было уже не просто невежество. Это была спланированная диверсия. Аллергия на пыльцу, аллергия на клубнику и аллергия на шоколад — три всадника апокалипсиса для организма Рин, и кто-то решил собрать их всех в одной комнате.

Кое-как добравшись до двери, она вывалилась в коридор, где нос к носу столкнулась с Мидорией. Изуку, уже одетый в школьную форму, испуганно отшатнулся, увидев красные глаза и опухшее лицо старосты 10-Г.

– Рин-сан?! Что с вами? Вам плохо?

– Изуку… – Рин вцепилась в его плечо, тяжело дыша. – Зайди. В комнату. Выкинь всё. Цветы — в окно, клубнику — себе забери. Таблетки… на столе… принеси…

Мидория не стал задавать лишних вопросов. Он влетел в комнату, и через секунду оттуда послышался грохот открываемого балкона и свист рассекаемого воздуха — букеты гвоздик отправились в свободный полет с четвертого этажа.

Спустя пять минут Рин сидела на полу в коридоре, привалившись спиной к прохладной стене, и жадно глотала воду, запивая таблетку. Отек понемногу спадал, но ярость внутри только закипала.

– Вот, – Мидория протянул ей корзинку с клубникой и маленькую записку, выпавшую из цветов. – Я не могу это взять, Рин-сан. Это ведь подарок.

– А я говорю — бери! – Рин сунула ему в руки ягоды, голос её всё еще был гнусавым из-за заложенного носа. – Если не заберешь, я это выкину в мусоропровод. Я от одного запаха этой дряни могу в реанимацию уехать.

Она выхватила записку. «С любовью», — гласили аккуратные иероглифы. Почерк был каллиграфическим, почти печатным.

– Погоди… – Рин нахмурилась и вытащила из кармана вторую записку, ту, что нашла вчера в коробке с перцовыми конфетами. – Смотри.

Мидория послушно склонился над бумажками.

– Текст один и тот же, но почерк… – Изуку прищурился, включая свой режим аналитика. – Здесь линии более резкие, а тут — округлые. Это писали два разных человека, Рин-сан.

– Два идиота, – поправила она, поднимаясь на ноги. – Два кондитера-садовода, которые решили, что лучший способ ухаживать за девушкой — это довести её до анафилактического шока.

В порыве благодарности и из-за остатков адреналина Рин шагнула к Мидории и быстро чмокнула его в щеку.

– Спасибо, Изуку. Ты мой спаситель. А теперь иди, ешь свою клубнику, пока я не передумала и не скормила её автору этого шедевра.

Мидория замер, превратившись в живое воплощение спелого помидора. Он что-то нечленораздельно пропищал и, прижимая корзинку к груди, буквально испарился в конце коридора.

Рин же, не теряя времени, достала телефон. Пальцы яростно застучали по экрану.

«Вниманию всех дебилов из 10-Г и 2-А. Если завтра до обеда те два «романтика», которые завалили мою комнату аллергенами, не придут ко мне с повинной, я иду к Сотриголове и Ворону. Разбираться будем по-взрослому, с привлечением родительского комитета и вызовом экзорциста. Вы меня знаете — я не шучу».

Через минуту прилетел ответ от Мины Ашидо: «РИН-ЧАН!!! ТЫ ЖИВА?! Я сейчас буду! Срочная эвакуация!»

Ночь Рин провела в комнате Мины. Девочки 2-А устроили настоящий экстренный совет. Когда выяснилось, что Рин едва не задохнулась из-за подарков, градус возмущения поднялся до предела.

– В Японии нет суеверия насчет четного количества цветов, – объясняла Яойорозу, подливая Рин успокаивающий отвар. – Десять или сто — это просто считается щедрым жестом. Но дарить цветы и еду, не зная об аллергии… это верх безрассудства!

– Это не безрассудство, это покушение! – Мина размахивала подушкой. – Мы найдем их, Рин! Мы их вычислим!

Утром Рин чувствовала себя лучше, но настроение было боевым. Костя, её заместитель, уже успел отписаться, что Александр Сергеевич (он же Ворон) в курсе ситуации и пребывает в состоянии «тихой ярости», что для него обычно заканчивалось массовыми расстрелами… метафорическими, конечно. Хотя, зная его методы тренировок, лучше бы он просто стрелял.

Рин вышла из общежития, намереваясь дойти до учительского корпуса. Солнце ярко светило, но на душе было пасмурно. Она почти дошла до ворот, когда дорогу ей преградили двое.

Кацуки Бакуго и Шото Тодороки стояли плечом к плечу, и вид у них был… странный. Напряженный.

– Куда собралась, Паучиха? – Бакуго первым нарушил тишину. Его голос был тише обычного, но в нем слышался какой-то странный скрежет.

– К Ворону, – отрезала Рин, пытаясь обойти их. – У меня назначена встреча с правосудием.

– Подожди, – Тодороки сделал шаг вперед, перекрывая путь. – Мы слышали о твоем сообщении в чате. И о том, что произошло ночью.

Рин прищурилась. Её паучье чутье вдруг слабо кольнуло, но не опасностью, а каким-то странным чувством неловкости, исходящим от этих двоих.

– И что? Пришли позлорадствовать? Или решили защитить своих одноклассников от гнева старосты?

– Не неси херни! – рявкнул Бакуго, но тут же осекся, заметив, как Рин поморщилась. – Мы… мы не знали про твою гребаную аллергию.

Тишина, наступившая после этих слов, была почти осязаемой. Рин медленно перевела взгляд с Бакуго на Тодороки. Шото смотрел в сторону, но его левая сторона лица заметно покраснела, и это явно был не ожог.

– Вы… – Рин начала понимать, и от этого понимания ей захотелось то ли смеяться, то ли ударить их обоих. – Это были вы?

– Цветы были моей идеей, – негромко произнес Тодороки. – Я хотел… выразить признательность за тот вечер с чаем. В моей семье принято дарить большие букеты. Я не знал, что в России это связано с похоронами. И я тем более не знал про пыльцу.

– А конфеты и круассаны — это был я! – Бакуго скрестил руки на груди, вызывающе глядя на Рин. – Ты сама сказала, что любишь острое! Я специально искал этот чертов шоколад с перцем! А клубника… ну, все девчонки любят клубнику, откуда мне было знать, что ты особенная?!

Рин смотрела на них, и её гнев медленно превращался в нечто иное. Перед ней стояли два самых сильных ученика курса, два будущих героя номер один, которые сейчас выглядели как нашкодившие первоклассники.

– Значит, так, – она шагнула к ним вплотную. Бакуго не отступил, но его плечи напряглись. – Вы двое. Вы хоть понимаете, что я могла не проснуться сегодня?

– Мы уже поняли, – буркнул Кацуки. – Мидория нам всё высказал. Грёбаный Деку орал на нас десять минут, пока мы не отобрали у него эту корзинку.

– Он защищал друга, – Шото посмотрел Рин прямо в глаза. – Мы виноваты. Мы признаем это. И мы готовы понести наказание, которое ты назначишь. Только… не ходи к учителям.

Рин хмыкнула, потирая переносицу.

– Не ходи к учителям? Да мой классрук уже точит косу, а дядя Ямада, если узнает, что вы меня чуть не угробили, оглушит вас так, что вы до выпуска будете общаться жестами.

– Поэтому мы здесь, – Тодороки слегка склонил голову. – Мы хотим загладить вину. Лично.

Рин окинула их оценивающим взглядом. Злость почти ушла, уступив место её привычному прагматизму.

– Лично, значит? Хорошо. Бакуго, ты теперь неделю будешь готовить завтрак для всего 10-Г. Без клубники, без шоколада и под моим строгим контролем.

– ЧТО?! – Кацуки вскинулся. – Я не буду прислуживать этим русским придуркам!

– Будешь, – спокойно перебила его Рин. – Или я иду к Ворону. Выбирай.

Бакуго что-то яростно прорычал сквозь зубы, но в итоге коротко кивнул.

– А ты, Шото, – Рин повернулась к Тодороки. – Ты будешь моим личным кондиционером на тренировках. На улице жара, а у меня из-за аллергии голова раскалывается. Будешь создавать охлаждающий контур вокруг меня, пока я занимаюсь.

– Согласен, – без колебаний ответил Тодороки.

Рин довольно улыбнулась.

– И еще одно. Никаких цветов. Никогда. Если захотите что-то подарить — дарите деньги. Шучу. Просто… спрашивайте сначала. Я не хрупкая ваза, но мой организм — та еще капризная штука.

– Мы поняли, – Бакуго развернулся, собираясь уйти, но вдруг остановился. – Эй.

– Что?

– Деку сказал, что ты его поцеловала. В щеку.

Рин почувствовала, как её собственные щеки начинают гореть.

– Это была благодарность за спасение жизни. А что? Завидуешь?

Бакуго ничего не ответил, лишь прибавил шагу, оставляя за собой легкий запах гари. Тодороки же задержался на секунду.

– Рин, – позвал он. – Насчет четного числа цветов… я правда не знал. Прости, что это выглядело как пожелание смерти.

– Проехали, Шото. В Японии свои правила, в России — свои. Главное, что мы разобрались.

Когда они ушли, Рин наконец смогла выдохнуть. Она достала телефон и написала Косте: «Отбой тревоги. Виновные найдены и приговорены к исправительным работам. Ворону скажи, что ситуация под контролем старосты».

Она шла по территории Юэй, чувствуя, как утренний ветерок обдувает лицо. Да, её приезд в Японию определенно не был скучным. Но, несмотря на все букеты-убийцы и ядовитые конфеты, в глубине души Рин понимала: эти двое идиотов действительно старались. По-своему, неуклюже и опасно, но старались.

– Десять ромашек… – пробормотала она, вспоминая первый букет. – Надо же было додуматься.

Она улыбнулась. Паучье чутье молчало, и впервые за долгое время Хизаши Рин чувствовала, что она не просто «своя среди чужих», а кто-то, ради кого даже самые гордые парни академии готовы встать у плиты или превратиться в живой холодильник.

Жизнь в Юэй продолжалась, и Рин была уверена: это только начало её приключений. Главное — держать антигистаминные под рукой и больше не подпускать Бакуго к кондитерским изделиям.