....
Голос пустоты
– Сатору, ты же знаешь, что бесконечность не спасает от головной боли, – Сёко Иэйри прислонилась к дверному косяку, наблюдая за тем, как Годжо в сотый раз подбрасывает в воздух ручку, заставляя её замереть в миллиметре от своей ладони.
– Ошибаешься, Сёко. Мой мозг теперь работает в режиме вечного двигателя, – Сатору даже не обернулся. Его голос звучал неестественно бодро, но за этой бодростью скрывалась натянутая до предела струна. – Я просто анализирую данные. Оптимизирую маршруты.
– Ты оптимизируешь своё безумие, – Сёко вошла в кабинет и бесцеремонно отодвинула стопку отчетов, чтобы сесть на край стола. – Ты не спишь уже неделю. Твои глаза... даже под очками я вижу, что они горят так, будто ты собираешься прожечь реальность насквозь.
Сатору наконец остановил ручку и медленно повернул голову. Его очки сползли, обнажая глаза цвета ледяного неба, в которых не было и следа прежнего озорства.
– Я ищу его, Сёко. Он где-то рядом. Я чувствую его след, этот проклятый запах сандала и... – он запнулся, – и чего-то еще. Чего-то, что я не могу классифицировать. Словно он гниет заживо, но при этом становится сильнее.
Сёко почувствовала, как внутри всё сжалось. Она знала, что это за запах. Это был запах сломленного омеги, который насильно подавил свою природу, заменив гормоны чистой проклятой ненавистью. Но она обещала Сугуру молчать. И она видела, что Сатору еще не готов услышать правду.
– Оставь его, Сатору, – тихо сказала она. – Тот Сугуру, которого ты знал, больше не существует. Ты ищешь призрак.
– Призраки не вырезают целые деревни, – Сатору резко встал, и стул с грохотом отлетел к стене. – Он мой, Сёко. Мой друг, мой... – он не договорил слово «омега», словно оно могло обжечь ему язык. – Я должен вернуть его, пока старейшины не вынесли окончательный приговор.
***
В это время, в глубине старого особняка на окраине Киото, Сугуру Гето сидел перед зеркалом. Он медленно расчесывал свои длинные черные волосы, которые теперь казались тусклыми, лишенными жизненной силы. Рядом на столике лежали две заколки — подарки Мимико и Нанако.
В комнату вошел Лару, его движения были осторожными. Он знал, что в такие моменты Гето-сама бывает особенно непредсказуем.
– Гето-сама, мы получили сведения из Токио. Годжо Сатору начал зачистку ваших старых связных. Он идет по следу.
Сугуру не вздрогнул. Он продолжал методично вести расческой по прядям.
– Сатору всегда был нетерпеливым, – его голос был лишен эмоций, как поверхность замерзшего озера. – Он думает, что если он поймает меня, то сможет всё «исправить». Он не понимает, что нельзя склеить разбитую чашу, если половина осколков превратилась в пыль.
– Что нам делать? Перенести штаб?
– Нет, – Сугуру наконец отложил расческу и посмотрел на свое отражение. Его глаза казались бесконечно старыми. – Пусть идет. Я хочу, чтобы он увидел, чего стоит его «защита слабых». Подготовьте девочек. Мы уходим на задание в префектуру Иватэ. Там объявилось проклятие первого ранга, которое терроризирует местную школу.
– Но, Гето-сама, разве мы не должны...
– Мы должны показать этим обезьянам, что их страх — это их собственная погибель, – Сугуру встал, его черное кимоно зашуршало по полу. – Мы заберем проклятие, а тех, кто его породил, оставим наедине с их совестью. Или с тем, что от неё осталось.
Когда Лару вышел, Сугуру подошел к окну. Он прижал ладонь к животу. Иногда, в моменты абсолютной тишины, ему казалось, что он всё еще чувствует ту тянущую боль. Фантомную тяжесть жизни, которая так и не началась.
– Знаешь, Сатору, – прошептал он в пустоту, – я ведь любил тебя. Но твоя любовь была как солнце — она светила всем, но выжигала только меня.
***
Битва в Иватэ была короткой и кровавой. Сугуру действовал с пугающей эффективностью. Его проклятые духи поглощали врагов, не оставляя шанса на сопротивление. Мимико и Нанако стояли за его спиной, глядя на своего спасителя с обожанием, граничащим с религиозным экстазом.
Когда всё закончилось, и здание школы превратилось в руины, Сугуру почувствовал знакомое искажение пространства. Воздух зазвенел, как натянутая струна, и в центре двора появился он.
Сатору Годжо.
Он стоял в своем безупречном темном костюме, очки были сняты, а глаза сияли таким неистовым светом, что казалось, они могут ослепить любого, кто осмелится взглянуть в них.
– Сугуру, – произнес он, и это имя прозвучало как смертный приговор и мольба одновременно.
– Ты опоздал, Сатору, – Гето даже не обернулся. Он продолжал гладить Нанако по голове, словно присутствие сильнейшего мага современности было не более чем досадной помехой. – Здесь больше некого спасать.
– Мне плевать на них! – Сатору сделал шаг вперед, и под его ногами треснул бетон. – Я пришел за тобой. Посмотри на меня, Сугуру! Посмотри мне в глаза и скажи, что всё это — правда. Что ты действительно стал этим... этим монстром.
Сугуру медленно повернулся. Его лицо было спокойным, почти безмятежным.
– Монстр — это понятие относительное, Сатору. Для этих детей я — бог. Для тебя — преступник. А для самого себя... я просто человек, который наконец-то открыл глаза.
– Открыл глаза? – Сатору горько усмехнулся. – Ты ослеп от собственной боли. Сёко рассказала мне, что ты творишь со своим телом. Ты уничтожаешь себя, Сугуру. Зачем? Ради чего все эти жертвы?
– Ты ничего не знаешь о жертвах, Сатору, – голос Гето стал тихим и опасным. – Ты живешь в мире, где всё дается тебе по праву рождения. Твоя сила, твой статус, твои Шесть Глаз. Ты даже не заметил, как мир вокруг тебя начал гнить.
– Я заметил! – выкрикнул Годжо. – Я заметил, что ты ушел! Я заметил, что в нашей комнате стало пусто! Я заметил, что мой лучший друг превратился в убийцу! Разве этого мало?
– Этого слишком мало, – Сугуру сделал знак девочкам отойти. – Ты спрашиваешь, ради чего жертвы? Я отвечу тебе. Ради того, чтобы больше ни один омега не плакал над мертвым ребенком только потому, что его альфа был слишком занят спасением мира.
Сатору замер. Его Шесть Глаз лихорадочно анализировали каждое слово, каждое микродвижение Сугуру. В его мозгу начали складываться фрагменты пазла, который он так долго игнорировал.
– О чем ты говоришь? – его голос сорвался на шепот. – Каким ребенком?
– О нашем, Сатору, – Сугуру улыбнулся, и это была самая страшная улыбка, которую Годжо когда-либо видел. – О том сыне, который умер во мне в тот день на Окинаве, пока ты познавал суть проклятой энергии. Пока ты летал в небесах, опьяненный своим могуществом, я истекал кровью на полу больницы.
Мир вокруг Сатору начал рушиться. Его Бесконечность, казалось, дала трещину, пропуская внутрь ледяной холод правды. Он вспомнил тот день. Вспомнил бледность Сугуру, его странное поведение, запах крови...
– Нет... – Сатору покачнулся. – Ты... ты не говорил мне. Почему ты не сказал?!
– Потому что ты был Сильнейшим, Сатору, – Сугуру подошел к нему почти вплотную. Его запах теперь ударил в нос Годжо со всей силой — горечь, пепел и затаенная, глубокая скорбь. – А Сильнейшим не нужны обузы. Сильнейшим не нужны слабые омеги и их проблемы. Ты сам выбрал этот путь. Ты стал богом, а боги не имеют семьи.
– Я бы всё изменил! – Сатору схватил Сугуру за плечи, его пальцы впились в ткань кимоно. – Я бы сжег клан Годжо, я бы ушел из колледжа, я бы...
– Ты бы ничего не сделал, – Сугуру мягко отстранился. – Ты бы просто чувствовал вину. А я не хотел твоей вины. Я хотел твоей любви. Но её не осталось. Она сгорела вместе с тем ребенком.
Сатору упал на колени прямо в пыль и обломки. Он, человек, способный уничтожить целые города, сейчас выглядел как брошенный ребенок. Его Шесть Глаз заполнились слезами, которые он не мог сдержать.
– Прости... – выдохнул он. – Прости меня, Сугуру. Я не знал. Я правда не знал.
– Знание не меняет сути, Сатору, – Сугуру посмотрел на него сверху вниз. В его взгляде на мгновение промелькнула тень прежней нежности, но она быстро исчезла, сменившись холодной решимостью. – Теперь ты знаешь, почему я здесь. Почему я ненавижу этот мир и этих людей. Они — причина нашей боли. И я уничтожу их всех, до последнего человека.
– Я не дам тебе этого сделать, – Сатору поднял голову. В его глазах, несмотря на слезы, снова начал разгораться холодный огонь долга. – Даже если ты ненавидишь меня, даже если я виноват перед тобой... я не могу позволить тебе стать тем, кем ты стал.
– Тогда убей меня, Сатору, – Сугуру развел руки в стороны. – Прямо сейчас. Это будет милосердием. Избавь меня от этой пустоты внутри. Стань тем богом, которого они в тебе видят.
Сатору смотрел на него, и его рука, занесенная для удара, дрожала так сильно, что он не мог сложить пальцы для техники. Он видел перед собой не врага. Он видел свою потерянную семью. Свою единственную любовь. Свою самую большую ошибку.
– Я не могу, – прошептал он.
– Тогда уходи, – Сугуру повернулся к нему спиной. – Уходи и живи со своим знанием. Это будет твоим наказанием. Каждую ночь, когда ты будешь закрывать глаза, ты будешь видеть не меня, а того, кого мы потеряли.
Сугуру подозвал Мимико и Нанако. Они подошли к нему, с опаской поглядывая на стоящего на коленях Годжо.
– Идем, – сказал Сугуру девочкам. – Нам здесь больше нечего делать.
Они исчезли в тени деревьев, прежде чем Сатору смог найти в себе силы подняться. Он остался один среди руин школы, в тишине, которую нарушал только его собственный сбивчивый шепот.
– Сугуру... наш сын...
В этот вечер Сатору Годжо окончательно понял, что быть Сильнейшим — значит быть самым одиноким существом во вселенной. Он обрел абсолютную власть над пространством, но потерял власть над собственным сердцем.
***
Вернувшись в колледж, Сатору не пошел к директору Яге. Он направился прямиком в морг, где Сёко Иэйри вскрывала очередное проклятое тело.
– Ты знала, – это не был вопрос.
Сёко замерла, скальпель в её руке на мгновение дрогнул. Она медленно положила инструмент и повернулась к нему.
– Знала.
– Почему ты не сказала мне? – Сатору подошел к ней, его аура была настолько тяжелой, что инструменты на столах начали вибрировать. – Ты видела, как я схожу с ума, и молчала.
– Потому что Сугуру умолял меня об этом, – Сёко не отвела взгляда. – Он сказал, что если ты узнаешь, ты перестанешь быть Сатору Годжо. Ты станешь рабом своего горя. А миру нужен был символ. Миру нужен был Сильнейший.
– К черту мир! – Сатору ударил по столу, сминая стальную поверхность. – Это был мой ребенок! Моя кровь! Мой омега!
– Он перестал быть твоим омегой в тот момент, когда ты перестал видеть в нем человека, Сатору, – Сёко подошла к нему и положила руку на плечо. – Мы все виноваты. Я — в том, что молчала. Ты — в том, что был слишком велик. А Сугуру... Сугуру виноват в том, что любил тебя больше, чем свою жизнь.
Сатору прислонился лбом к холодной стене. Его Шесть Глаз, видевшие всё на километры вокруг, теперь были закрыты.
– Что мне делать, Сёко? – его голос звучал так жалко, что Иэйри захотелось обнять его, как маленького мальчика.
– Живи, – ответила она. – Живи и жди. Рано или поздно вам придется встретиться снова. И тогда... тогда ты должен будешь решить, кто ты: Сильнейший маг или просто человек, который потерял всё.
***
Ночь опустилась на Токио, укрывая город одеялом из огней и теней. В своем новом штабе Сугуру Гето сидел на террасе, глядя на луну. На его коленях спали девочки, утомленные долгим днем.
Он чувствовал, как внутри него что-то окончательно успокоилось. Признание Сатору не принесло ему облегчения, но оно принесло ясность. Теперь между ними не было тайн. Только пропасть, которую невозможно перейти.
Он прижал ладонь к груди, чувствуя мерное биение своего сердца. Оно было холодным, но оно всё еще билось.
– Спите спокойно, – прошептал он детям. – Завтра начнется новая эра.
А далеко в общежитии колледжа Сатору Годжо сидел на кровати Сугуру, сжимая в руках его старую школьную куртку. Он вдыхал остатки запаха сандала и плакал — тихо, беззвучно, как может плакать только тот, кто осознал, что его всемогущество — это лишь красивая обертка для абсолютной пустоты.
В эту ночь небо над Японией было чистым, но ни один из них не смотрел на звезды. Они оба смотрели в бездну, которая теперь была их единственным общим домом. И бездна отвечала им безмолвием, в котором всё еще эхом отдавался плач ребенка, так и не пришедшего в этот жестокий мир.