...
Белый лис в старом доме
Прошло двадцать лет, но Лондон в августе оставался всё тем же: душным, пропитанным запахом разогретого асфальта и предчувствием перемен. Уильям Милфорд шел по площади Гриммо, и полы его дорогой темно-серой мантии едва заметно касались мостовой. Время было милостиво к нему. В тридцать шесть он сохранил ту же холодную элегантность, что и в шестнадцать, разве что черты лица стали резче, а в уголках зеленых глаз залегли тонкие морщинки, которые он сам считал признаком усталости, а окружающие — печатью мудрости.
Его жизнь после Хогвартса сложилась именно так, как диктовал долг, но не сердце. Брак по расчету, устроенный родителями, не принес ему боли, но и не подарил тепла. Он уважал свою жену, леди Гринграсс, за её кротость, и искренне горевал, когда она ушла, оставив ему крошечный сверток с золотистыми пушком волос. Анастасия. Его личное маленькое солнце, его слизеринская принцесса, которая сейчас наверняка паковала чемоданы к своему второму курсу, ворча на то, что отец снова уезжает «по делам Ордена».
Уильям остановился у дома номер двенадцать. Его пунктуальность всегда была его проклятием — он прибыл на пятнадцать минут раньше назначенного времени. Поправив светлые волосы, собранные в безупречный хвост, он постучал.
Дверь открылась не сразу. Послышалось ворчание, шарканье, и наконец в щели показалось сморщенное лицо домовика.
– Грязнокровки, предатели крови, оскверняют дом моей госпожи... – бормотал Кикимер, но вдруг осекся. Его огромные глаза расширились, а уши мелко задрожали. – Мистер Милфорд? Золотой гость молодого хозяина Регулуса?
– Здравствуй, Кикимер, – спокойно произнес Уильям, слегка склонив голову. – Рад видеть, что ты всё еще в добром здравии.
– О, мистер Милфорд! – Домовик распахнул дверь настежь, едва не кланяясь до пола. – Настоящий чистокровный господин! Проходите, прошу вас, не стойте на пороге этого... этого места, превращенного в вертеп! Кикимер сейчас же всё устроит!
В этот момент из глубины коридора донесся звонкий голос Молли Уизли:
– Кикимер, кто там пришел? Если это Наземникус, скажи ему, что... О!
Молли вышла в прихожую, вытирая руки о передник. Увидев Уильяма, она расплылась в теплой улыбке. Они познакомились на паре прошлых собраний, и Милфорд, несмотря на свою слизеринскую сдержанность, вызывал у неё глубокое уважение — и как талантливый зельевар, и как отец-одиночка.
– Уильям! Вы, как всегда, невероятно точны. Даже слишком! – Она подошла и мягко коснулась его предплечья. – Проходите в гостиную. Остальные уже там, пьют чай. Кикимер, принеси мистеру Милфорду чего-нибудь, только, умоляю, не ворчи.
Домовик, игнорируя Молли, прошептал Уильяму:
– Для вас, сэр, только лучший фарфор. Только фамильное серебро Блэков.
Уильям прошел в гостиную. Комната была наполнена полумраком, запахом пыли и негромкими голосами. У камина сидели трое: Римус Люпин, выглядевший еще более изможденным, чем обычно; Сириус Блэк, чье лицо в тенях казалось маской узника Азкабана; и юный Гарри Поттер, который с интересом рассматривал старинный гобелен.
При появлении Милфорда Римус поднял голову и слабо улыбнулся. Между ними давно установились странные, лишенные романтики, но глубоко доверительные отношения. Они были коллегами, пережившими одну общую тайну.
– Уильям, – кивнул Римус. – Рано ты сегодня.
– Привычка, – отозвался Милфорд, опускаясь в свободное кресло с присущей ему грацией.
Сириус Блэк, до этого момента сверливший взглядом стену, медленно повернулся к гостю. Его глаза сузились. Старая школьная неприязнь, подогретая годами заключения, никуда не делась. Для Бродяги Уильям всё еще был тем самым «ледяным принцем» из подземелий, который вечно путался под ногами.
В этот момент в комнату вошел Кикимер. Он нес поднос с такой торжественностью, будто подавал дары королю. Перед Уильямом приземлилась чашка из тончайшего, почти прозрачного фарфора с гербом Блэков.
– Прошу, мистер Милфорд, – проскрипел домовик и, бросив испепеляющий взгляд на Сириуса, исчез.
Сириус издал короткий, лающий смешок.
– Ну надо же. Наследный сервиз моей матушки. Кикимер, надеюсь, ты яд не забыл туда положить? Или тебя, Уильям, не возьмет?
Милфорд спокойно поднял чашку, вдохнул аромат дорогого чая и посмотрел на Блэка поверх края.
– Яд — это слишком вульгарно для Кикимера, Сириус. К тому же, у меня к нему иммунитет еще с шестого курса. Твои шутки, например, действуют на меня куда токсичнее.
– Возьмет слизеринца яд или нет? – продолжал паясничать Сириус, откидываясь на спинку дивана. – Хотя, о чем это я. Это же как на лису гадать. Помните ту историю, Лунатик?
Римус, который в этот момент как раз поднес чашку к губам, внезапно поперхнулся и издал странный звук, похожий на приглушенный смешок. Уильям, сделавший глоток, замер, и его горло судорожно дернулось. Он закашлялся, прикрывая рот ладонью.
– Что за лиса, Сириус? – спросил Гарри, переводя взгляд с крестного на странно покрасневшего Люпина.
Сириус оживился. Рассказывать старые истории он любил больше всего на свете.
– О, Гарри! Это была величайшая загадка нашего шестого курса. Представь: полнолуние, мы в хижине, Римусу плохо... И вдруг появляется она. Белая лиса. Красивая, грациозная, с глазами, в которых светился интеллект. Она приносила Лунатику зелья, которые сама же и изобрела. «Лунная дорога» — так она их называла.
Гарри с интересом подался вперед.
– И вы так и не узнали, кто это был?
– Нет! – Сириус с досадой хлопнул ладонью по колену. – Мы перерыли всю школу. Мы были уверены, что это какая-то тайная поклонница Римуса. Девчонка с Когтеврана или, может, Гриффиндора. Она была такой загадочной... Я даже, признаться, немного завидовал Лунатику. Такая преданность! Такая любовь! Она ведь рисковала всем, чтобы облегчить его страдания.
Римус уткнулся лицом в ладони, его плечи мелко дрожали. Уильям поставил чашку на столик с подозрительно громким стуком. Его бледные щеки окрасились едва заметным румянцем.
– Сириус, – выдавил Люпин сквозь пальцы, – может, не стоит...
– Почему не стоит? – Блэк вошел в раж. – Это же классика! Мы даже пытались её выследить. Я помню, как Джеймс строил планы по захвату «прекрасной дамы». А она всё время ускользала. И почерк у неё был такой... вычурный, аккуратный. Сразу видно — леди.
Уильям медленно повернул голову к Сириусу. Его глаза опасно блеснули.
– «Прекрасная дама», значит? – переспросил он низким, бархатистым голосом.
– Именно! – подтвердил Сириус, не замечая грозовых туч, собирающихся над головой Милфорда. – Я до сих пор уверен, что это была какая-то невероятная красотка. Жаль, что она так и не открылась. Римус, признайся, ты ведь до сих пор о ней вспоминаешь?
Люпин наконец поднял голову. Его лицо было красным от сдерживаемого смеха, а в глазах плясали чертики.
– О да, Сириус. Я вспоминаю о ней каждый раз, когда вижу определенные... ингредиенты для зелий. Или когда кто-то ведет себя излишне самоуверенно.
Гарри посмотрел на Уильяма.
– Мистер Милфорд, а вы знали об этой лисе? Вы же были старостой тогда.
Уильям вздохнул. Это мгновение назревало двадцать лет. Он посмотрел на Римуса, и тот едва заметно кивнул, словно говоря: «Давай, это будет легендарно».
– Видишь ли, Гарри, – начал Уильям, расправляя невидимую складку на мантии. – В Хогвартсе того времени было много неучтенных анимагов. И некоторые из них действительно обладали... вычурным почерком.
Сириус нахмурился, чувствуя какой-то подвох.
– К чему ты клонишь, Милфорд?
– К тому, Сириус, что твои дедуктивные способности всегда оставляли желать лучшего, – Уильям слегка улыбнулся, и эта улыбка была точь-в-точь как у той самой лисы из прошлого. – Ты искал «прекрасную даму» по всей школе, но тебе и в голову не пришло, что гениальный зельевар с зелеными глазами и склонностью к уединению сидел прямо перед тобой в Большом зале.
В гостиной воцарилась гробовая тишина. Гарри переводил взгляд с Милфорда на Сириуса. Сириус медленно открыл рот, но не произнес ни звука. Его лицо начало приобретать странный сероватый оттенок.
– Ты... – наконец выдавил Блэк. – Ты хочешь сказать...
– Я хочу сказать, – ровным голосом продолжил Уильям, – что «Лунная дорога» — это результат моих личных изысканий в области облегчения симптомов ликантропии. А белая лиса — это моя анимагическая форма, о которой знали только учителя. И, честно говоря, Сириус, твои рассуждения о том, как эта «красотка» должна была «благодарить» Римуса, доставляли нам с ним немало веселых минут на седьмом курсе.
Римус не выдержал и расхохотался — громко, искренне, запрокинув голову. Это был смех человека, с которого наконец сняли груз многолетней тайны.
– Ты бы видел свое лицо, Бродяга! – простонал Люпин, вытирая слезы. – Когда ты расписывал, как лиса будет расстегивать мне мантию... Уильям в тот день чуть не сварил в лаборатории Слизнорта чистый спирт вместо успокоительного!
Сириус выглядел так, будто его только что ударили пыльным мешком по голове. Он смотрел на Уильяма — взрослого, статного мужчину, отца двенадцатилетней дочери, уважаемого зельевара — и в его мозгу никак не укладывалась картинка белой изящной лисички.
– Но... но почерк! – в отчаянии воскликнул Сириус. – Он был такой... девчоночий!
– Это называется каллиграфия, Сириус, – мягко заметил Уильям, пригубив чай. – Нас, слизеринцев, обучали этому с детства.
Гарри тихо хихикнул, глядя на крестного.
– Значит, «прекрасная дама» оказалась старостой Слизерина? – спросил мальчик.
– Оказалась, – подтвердил Уильям, глядя на Гарри с теплотой. – И, поверь мне, Гарри, наблюдать за тем, как твой отец и Сириус пытаются поймать меня с помощью мантии-невидимки, было лучшим развлечением тех лет. Вы были очень шумными охотниками.
Сириус наконец обрел дар речи. Он закрыл лицо руками и издал долгий, мучительный стон.
– Я... я столько лет... я рассказывал эту историю в Азкабане самому себе, чтобы не сойти с ума! Я представлял эту таинственную незнакомку! Милфорд, ты разрушил мою жизнь!
– Я спас жизнь твоему лучшему другу, Блэк, – парировал Уильям, но в его голосе уже не было холода. – Думаю, мы в расчете.
– Кикимер! – внезапно заорал Сириус, отнимая руки от лица. – Принеси мне огневиски! И побольше! Мне нужно стереть последние пять минут из памяти!
– Кикимер не будет слушать предателя крови, – раздался голос из угла. – Кикимер принесет еще чаю мистеру Милфорду.
Римус продолжал улыбаться, глядя на Уильяма. В этом старом, мрачном доме, полном призраков прошлого, внезапно стало чуточку светлее. Старая тайна, раскрытая так буднично и смешно, стерла часть того напряжения, которое всегда висело между ними.
– Знаешь, Уильям, – сказал Римус, когда Сириус ушел на кухню, продолжая громко возмущаться на ходу. – Я ведь тогда, в библиотеке, действительно испугался. Не того, что ты слизеринец. А того, что ты увидел меня настоящим.
Уильям посмотрел на друга. В его зеленых глазах отразилось понимание, которое не требовало лишних слов.
– Мы все тогда были немного зверями, Римус. Кто-то по принуждению, кто-то по выбору. Главное, что мы остались людьми.
Анастасия бы гордилась отцом, подумал Уильям. Он не просто сварил зелье. Он создал легенду, которая даже спустя двадцать лет заставила Сириуса Блэка потерять дар речи. А это, пожалуй, было высшим достижением для любого выпускника Слизерина.