← Назад к обзору

...

Лунная дорога и розовая жаба

Замок Хогвартс в сентябре встретил Уильяма Милфорда не как старого друга, а как притаившегося хищника. Стены, казалось, стали холоднее, а в коридорах, где раньше слышался беззаботный смех, теперь витало липкое, неприятное напряжение. Уильям шел по направлению к больничному крылу, и звук его шагов гулко отдавался от каменных сводов. Его мантия, сшитая из тончайшей шерсти цвета ночного неба, едва заметно шуршала.

Предложение Дамблдора поступило очень вовремя. Поппи Помфри, честно отслужившая школе не одно десятилетие, уже давно намекала, что её суставы плохо переносят сырость подземелий, а душа требует покоя в уютном домике в Уилтшире. Ордену Феникса требовались свои люди внутри крепости, а Министерству — лояльные специалисты. Уильям Милфорд, потомственный аристократ, бывший староста Слизерина и блестящий целитель-зельевар, идеально подходил на роль «человека Министерства», который на самом деле был верен лишь директору и здравому смыслу.

– Должен признать, Уильям, твой официальный статус «государственного инспектора по здравоохранению в учебных заведениях» звучит до тошноты солидно, – прокомментировал Северус Снейп, когда они встретились в его кабинете накануне учебного года.

– Это позволяет мне открывать любые двери, Северус, – Уильям аккуратно поставил на стол флакон с редким экстрактом полыни. – Даже те, которые Долорес Амбридж пытается запереть на свои розовые замочки.

Взаимодействие с Сириусом Блэком за лето тоже претерпело странную метаморфозу. После того как тайна «белой лисы» была раскрыта, Блэк, казалось, поставил перед собой цель — если не подружиться с Милфордом, то хотя бы довести его до белого каления своим присутствием. Но настоящим потрясением для Сириуса стало существование Анастасии.

Настя, двенадцатилетняя копия своего отца, но с более мягким взглядом серых глаз покойной матери, оказалась на редкость рассудительной девочкой. Когда Уильям привез её в Нору на последние дни августа, Сириус, тоже скрывавшийся там под видом огромного пса (или изредка принимавший человеческий облик в защищенных комнатах), замер, увидев её.

– Милфорд, ты хочешь сказать, что это... твое? – Сириус уставился на девочку, которая в этот момент деловито раскладывала свои учебники по Зельеварению.

– Это моя дочь, Сириус. Анастасия, – Уильям положил руку на плечо девочки. – Настя, это Сириус Блэк. Тот самый, о котором нам рассказывал профессор Дамблдор.

Девочка подняла взгляд и, к огромному удивлению Сириуса, не отшатнулась в ужасе. Напротив, она подошла ближе и внимательно осмотрела его, словно редкий ингредиент.

– Папа говорил, что вы не виновны, мистер Блэк, – произнесла она спокойным, чистым голосом. – И профессор Дамблдор подтвердил это в начале лета. Он сказал, что справедливость иногда опаздывает, но всегда находит дорогу. У вас очень грустные глаза. Хотите шоколадную лягушку? Мне прислала бабушка Гринграсс.

Сириус, который ожидал криков, страха или хотя бы брезгливости, просто опешил. Он присел на корточки, чтобы оказаться на одном уровне с девочкой, и неловко принял угощение.

– Ты совсем не похожа на слизеринку, малявка, – пробормотал он, чувствуя, как в груди что-то болезненно сжимается.

– Я на втором курсе, – поправила она его с легким достоинством. – И на Слизерине учатся разные люди. Папа, например, очень добрый, просто он считает, что показывать это всем подряд — нерациональная трата ресурсов.

Уильям тогда лишь едва заметно улыбнулся, поймав ошарашенный взгляд Бродяги. За те несколько дней Сириус и Настя странным образом поладили. Блэк рассказывал ей байки о школьных проказах (сильно отфильтрованные под строгим взглядом Уильяма), а Настя учила его «цивилизованно» играть в плюй-камни, при этом умудряясь обыгрывать старого мародера пять раз из шести.

Но теперь лето закончилось. Анастасия была в гостиной Слизерина, а Уильям — в своем новом кабинете при больничном крыле.

Дверь распахнулась с неприятным скрипом. В проеме стояла она. Долорес Амбридж напоминала перекормленную розовую жабу, нацепившую на себя слишком много кружев. Её маленькие глазки-бусинки сканировали помещение, выискивая малейший признак беспорядка.

– Мистер Милфорд, – пропела она своим высоким, девичьим голосом, от которого у Уильяма внутри всё сворачивалось в тугой узел. – Министерство очень радо, что такой достойный выпускник Слизерина занял этот важный пост. Бедная мадам Помфри была... слишком привязана к старым методам.

– Я здесь, чтобы обеспечить максимальную эффективность, профессор Амбридж, – Уильям даже не обернулся, продолжая расставлять флаконы по алфавиту. – Мои отчеты будут направляться лично Корнелиусу Фаджу.

– О, это замечательно! – Она подошла ближе, распространяя вокруг себя удушливый запах дешевых духов с ароматом чайной розы. – Надеюсь, вы будете сообщать мне о любых... отклонениях в поведении студентов? Или учителей?

Уильям медленно повернулся. Его лицо было образцом аристократической вежливости.

– Моя сфера — здоровье, Долорес. Если кто-то из студентов начнет страдать от «отклонений», вызванных, скажем, излишним стрессом или... неправомерными методами взыскания, я буду первым, кто зафиксирует это в протоколе. Для Министерства.

Амбридж на мгновение замерла, её улыбка стала чуть более натянутой. Она еще не понимала, что Милфорд, присланный якобы «от своих», был для неё куда опаснее, чем открыто конфликтующая Макгонагалл. Для неё он был «своим слизеринцем», а слизеринцы, как она считала, всегда выбирают сторону силы. Она не знала, что Уильям Милфорд уже давно выбрал сторону белого меха и лунной крови.

Вечером того же дня Уильям спустился в подземелья. Северус ждал его, помешивая в котле что-то подозрительно пахнущее гнилыми фруктами.

– Она заходила к тебе? – спросил Снейп, не оборачиваясь.

– О да. Хвалила мой «достойный слизеринский дух», – Уильям присел на край стола. – Северус, она использует Черное Перо на отработках. Я видел руку Поттера сегодня утром.

Снейп замер. Его пальцы сильнее сжали черпак.

– Этот мальчишка... он не пришел ко мне.

– Он не придет к тебе, Северус. Он гордый, как его отец, и упрямый, как... ну, как Поттер. Но как медик, я не могу игнорировать использование запрещенных артефактов в стенах школы.

– Она прикрыта Министерством, Уильям. Твои протоколы просто осядут в архивах Перси Уизли.

Уильям достал из кармана маленький пузырек с прозрачной жидкостью.

– Именно поэтому я думаю, что нам стоит применить более... традиционные методы. Ты ведь помнишь рецепт «Икающего безумия»? Или, может быть, добавим в её утренний чай немного состава, который вызывает неконтролируемое желание квакать при каждом произнесенном слове «порядок»?

Северус впервые за вечер посмотрел на друга. В его черных глазах промелькнула искра мрачного удовольствия.

– Кваканье — это слишком очевидно. А вот сыпь, которая проявляется в форме розовых бантиков и зудит тем сильнее, чем больше человек лжет...

– О, Северус, ты всегда был эстетом, – Уильям усмехнулся. – Я подготовлю основу, а ты добавишь катализатор. Мы сделаем её пребывание здесь максимально... запоминающимся.

– Главное, чтобы твоя дочь не пострадала, – вдруг тихо произнес Снейп. – Амбридж не пощадит и своих, если заподозрит неладное.

– Настя под присмотром, – Уильям посерьезнел. – Она знает, как держать лицо. И она знает, к кому бежать, если что-то пойдет не так. К тому же... Сириус прислал ей через зеркало какое-то странное защитное заклинание, которое он вычитал в библиотеке Блэков. Я проверил — оно вполне безопасно, хоть и отдает легкой черной магией.

– Блэк учит ребенка темным искусствам? – Снейп скривился. – Какая неожиданность.

– Он учит её защищаться, Северус. Времена сейчас такие.

Уильям встал, поправляя манжеты. Предстоящий год обещал быть тяжелым, но в чем-то даже азартным. Ему нравилось играть роль двойного агента, балансируя на грани между министерским чиновником и орденским целителем.

Выйдя из подземелий, он решил прогуляться мимо башни Гриффиндора. У одного из окон он заметил Римуса Люпина, который прибыл в школу в качестве консультанта по защитным чарам (еще одна идея Дамблдора, которую Амбридж пока не смогла оспорить).

Римус стоял на балконе, глядя на восходящую луну. Она еще не была полной, но серебристый свет уже заливал окрестности.

– Красивая ночь, не правда ли? – негромко произнес Уильям, подходя ближе.

Римус вздрогнул, но, узнав голос, расслабился.

– Ты всё так же бесшумно ходишь, Уильям. Даже без лап.

– Старые привычки, – Милфорд встал рядом, опершись о перила. – Как ты себя чувствуешь? Я подготовил новую партию «Лунной дороги». Улучшил формулу, добавил немного корня мандрагоры для стабилизации сна.

Римус повернулся к нему. В лунном свете его шрамы казались серебряными нитями на бледной коже.

– Спасибо. Если бы не ты... я не знаю, как бы я пережил это лето в штабе. Сириус в четырех стенах — это испытание похлеще полнолуния.

– Он просто слишком долго был один, Римус. И теперь пытается наверстать всё сразу. Включая роль «крутого дяди» для моей дочери.

Они помолчали, слушая шелест Запретного леса.

– Ты действительно собираешься отравить Амбридж? – вдруг спросил Римус с легкой усмешкой. – Гарри шепнул мне, что видел тебя и Северуса в лаборатории с очень многозначительными лицами.

– Отравить — это такое грубое слово, – Уильям приподнял бровь. – Мы просто собираемся провести небольшое клиническое исследование влияния честности на эпидермис высокопоставленных чиновников.

Римус негромко рассмеялся.

– Береги себя, Лис. Эта женщина опаснее, чем кажется. Она не просто жаба, она жаба с ядовитыми шипами.

– У меня есть противоядие от любого яда, Римус. А если не найду в учебниках — изобрету сам. Ты же знаешь, я не люблю проигрывать.

Уильям кивнул другу и направился к себе. Проходя мимо большого зеркала в золоченой раме, он на мгновение остановился. В отражении на него смотрел безупречный целитель в дорогой мантии, но в глубине зеленых глаз на секунду мелькнул озорной блеск белого лиса, который когда-то, много лет назад, бегал по снегу Визжащей хижины.

– Ну что же, Долорес, – прошептал он, поправляя воротник. – Добро пожаловать в мой Хогвартс. Надеюсь, тебе нравится розовый цвет, потому что скоро это будет единственный цвет, который ты сможешь выносить без зуда.

Уильям Милфорд шел по коридору, и тьма замка, казалось, расступалась перед ним, признавая своего. Он был старостой, он был отцом, он был целителем. Но прежде всего, он был тем, кто всегда приносит свет — даже если для этого приходится варить зелья в самой глубокой тени.